— Ну, ладно, для тебя только, и только потому, что для тебя, так уж вот — хочешь, семьсот?
Эйо тряхнул головой.
— Пятьсот, — сказал он через некоторое время.
— Семьсот, — возразил Гюлотт.
Кум Эйо, сжав правую руку в кулак, ударил ей изо всей силы по левой руке Гюлотта.
— Черт возьми… — проговорил он, — не хочу только торговаться. Даю тебе пятьсот пятьдесят.
— Да я-то разве торгуюсь, черт возьми? Пусть не будет ни по-твоему, ни по-моему, не семьсот, даже не шестьсот семьдесят пять, а ровно шестьсот пятьдесят. Вот каков я!
Но другой ничего не хотел прибавлять сверх своей суммы.
— По-товарищески говоря, Гюлотт, разве она большего стоит?
Гюлотт сделал движение, как человек, который принял решение.
— Не стоит больше разговаривать: приберегу свою корову, а ты — деньги. Пойдем-ка лучше разопьем бутылочку.
Они возвратились на кухню.
Рабочие только что встали из-за стола. Крошки хлеба валялись на дне недопитых стаканов пива. Груда тарелок терялась среди оловянных приборов. Три кошки, забравшись на стулья, подвигали к себе лапками недоеденные кусочки сала.
— Теперь наша очередь, — сказал Гюлотт.
Жермена прибрала на столе, постлала белую, накрахмаленную скатерть и подала чудно подрумяненную говядину. Было подано два прибора.
— Вы обедайте, а я уж поеду, — сказал Эйо.
Но фермер не хотел отпустить гостя. Ведь второй прибор был для него, — он не уедет так, и т. п.
Эйо поглядел на прекрасную говядину, не выдержал соблазна и сел за стол, промолвив:
— Один кусочек разве? не откажусь, пожалуй.
Жаркое было съедено дочиста. И он неизменно приговаривал с оттенком умиления:
— Я очень, очень рад, можно сказать, очень славно.
За второй бутылкой вина он снова начал о корове.
— Прямо, как человек, предлагаю — шестьсот. Но уж больше ни полушки. Согласен, что ли?
Гюлотт был непоколебим.
— Нет! Мое слово крепко, как сказал…
Тогда Эйо пожал плечами и, кинув взгляд в сторону Жермены, воскликнул, что невозможно иметь дело с таким непокладистым человеком, как фермер.
Так тянулось до вечера. Лошадь, впряженная в одноколку, переминалась с ноги на ногу. У ворот, стоя под дождем, который не переставая лил, Эйо взял зонт, распустил его и опустился на сиденье своей повозки. Гюлотт держал под уздцы лошадь, улыбаясь своей спокойной улыбкой. А с порога следила глазами Жермена, как садился кум Эйо, и, в то же время вглядывалась вдаль, туда, где был лес и где, быть может, ждал Ищи-Свищи.
Эйо усаживался не спеша, поудобнее. Он перевернул подушку на сиденье, присел направо, переместился налево, расправил вожжи, стараясь выиграть время. Может быть, Гюлотт за это время передумает, дойдет до шестисот, и он искоса взглядывал на него своими хитрыми глазами. Но фермер говорил о погоде, о дожде, продолжая держать под уздцы лошадь, которая начинала выражать нетерпение.
Эйо внезапно принял решение: он бросил вожжи, закрыл свой зонт и слез со своей одноколки.
— Ну, вот, — сказал он, — ладно, я покупаю ее за шестьсот двадцать пять.
И снова полез обратно.
На этот раз Гюлотт уступил. Было условлено, что Рак, один из рабочих на ферме, прозванный так за свои растопыренные ноги, поведет корову в Трие, проведет ночь у Эйо и вернется на заре домой.
Гюлотт откупорил последнюю бутылку, в то время как Эйо вынимал из засаленного бумажника шесть кредиток и разглаживал их на столе. Остальное он додал монетами по пяти франков и мелочью. Эйо громко и медленно считал деньги. Фермер дал расписку.
Тогда Эйо стал выражать радость по поводу того, что выгадал все же двадцать пять франков на корове. Он пригласил Гюлотта с сыновьями и с барышней прийти к нему на ферму обедать в следующее воскресенье.
— Все пожалуйте, все, милости просим, — повторил он.
Гюлотт сам не мог обещать, но один из его сыновей и Жермена наверное придут.
Эйо забавно осклабился улыбкой:
— Мамзель Жермена увидит моих парней, — сказал он. — Неизвестно, о чем они там будут разговаривать, ко надо полагать, не поедят друг друга.
