Она пожала плечами. Разве у нее не было дела? Или он думает, что она совсем свободна? Ему хорошо целые дни ничего не делать. И она отчеканивала свои слова, которые лились без остановки.
Он тряхнул головой. Холод, веявший от Жермены, обдал его всего. Он чувствовал, как все рушилось, и слушал ее со сдавленным горлом, молча, стыдясь своей ненаходчивости в ее присутствии.
Она прошла два раза кругом комнаты и села, ища слов, чтобы побудить его разойтись. Устремив глаза на окружавшие предметы и не видя их, она машинально играла концом башмака. Он сидел в другом конце комнаты, опустив голову на руки, и молчал. Наконец он встал, взмахнул кулаком и прислонился плечом к стене, с опущенною головой, прямо против нее. Тогда она попробовала добиться от него слова, потому что его молчание тяготило ее сильнее, чем его упреки.
— Скажи, что тебе надо было сказать, ну?
Он отвернул голову.
— Мне? Мне… Мне ничего.
— Всегда у тебя ничего. А вот мне надоело, — у меня одни лишь неприятности.
И вот теперь, когда молчание было нарушено, она не давала ему начать. Она упрекала его за его равнодушие: ему все равно, какие сцены происходят у нее дома, — то и дело, что одни укоры целые дни. Кончится тем, что ее прогонят с фермы.
Она говорила очень быстро, разжалобившись на самое себя, и начинала, наконец, верить тому, что говорила. Одно время она так вошла в свою роль, что слезы выступали у нее на глазах. Она вынула носовой платок и приложила его к покрасневшим векам. Она надеялась на какое-нибудь доброе движение с его стороны, думала, что, быть может, он откажется от нее, и подкарауливала его краем глаз, увлажненных слезами.
Он покачивал головою, продолжая хранить молчание.
Она пустилась на хитрость.
— Все мужчины эгоисты, думающие только о том, чтобы позабавиться. Женщины для них — одно только средство удовольствия и больше ничего. Им бы хотелось иметь их постоянно под руками, как игрушки.
Она воодушевилась. Кровь прилила к ее щекам. Теперь она решительно глядела на него, чтобы вызвать его на ответ. И, подавшись телом вперед, она отчеканивала слова, сопровождая их резкими жестами, как будто кидая их ему в лицо. Но выходило обратное тому, на что она рассчитывала. Вместо того, чтобы разжалобить его, она его ожесточала: его хитрость, лесного жителя, подсказала ему о кознях и сетях, скрытых за этой грудой жалостных слов.
Он отошел от стены и сел рядом с ней с руками в карманах.
— Ну, и что же? Ты хотела что-то сказать мне? Ну, говори же.
Она подумала мгновенье и с красивым жестом, как бы отдаваясь, кинулась ему на грудь с рыданием.
— Я не могу сказать всего. Я несчастлива с тобою. Нам надо видеться реже. Позднее, как знать, может быть, все уладится.
Он был взволнован. Теплота ее слез размягчила его.
— Я гораздо несчастнее, — сказал он, — но не думаю покидать тебя, Жермена.
Она объяснила ему, что это не то же самое, стараясь подыскивать убедительные доказательства, и взгляд ее был далекий, как у людей, которые рассуждают.
Но он кивал головою, ничуть не убежденный.
— Если бы ты мне об этом говорила до завтра, — возразил он, — я все равно бы не поверил. Я устроен, наверно, не так, как другие.
Он схватил ее в свои объятья и прижался головою к ее плечу.
— Я бы не мог так не видеть тебя целыми днями! Тебе стоило лишь прийти один разочек в лес, а потом ты могла бы уйти; с меня было бы довольно. Но ты не пришла.
Она ответила, объясняя причины: она ведь была так занята, даже в воскресенье, вчера, она весь день провела в работе.
Его охватывала дрожь перед очевидностью ее обмана, и вдруг спокойно и холодно он спросил ее:
— Ты работала вчера? Да?
Она не угадала ничего и кивнула головою. Он почувствовал как бы удар, и на лице его выступил пот.
— И до вечера?
Эта настойчивость сделала ее осторожной; сомнение проскользнуло в ее голове. Она заколебалась, быстро повернула глаза в его сторону и, набравшись смелости, бросила:
— Да, до вечера.
Тогда бешенство овладело им; он грубо оттолкнул ее.
— Ты соврала.
Она встала, выпрямилась во весь рост и вызывающе вскинула голову, готовая начать борьбу.
