отобранные семена, ответила с кокетством:
— Еще бы, вы сегодня уехали сейчас же после обеда. И словом некогда было перемолвиться. Хотите, я вам помогу семена перебирать?
— Благодарю, Селестина. Уже готово.
Он почесал себе голову:
— Черт побери! — сказал он с досадой. — Нужно бы пойти посмотреть парники. Эти проклятые мыши у меня весь салат пожрут. А, нет, право, нужно с вами поговорить, Селестина.
Жозеф встал, закрыл дверь и увел меня в глубину сарая. В первый момент мне стало жутко. Маленькая Клара, про которую я забыла, вдруг предстала пред моими глазами, страшно бледная и окровавленная. Но взгляд Жозефа не был злой, он скорее казался робким. При этом неприятном, мрачном освещении фонаря мы едва видели друг друга. До сих пор голос у Жозефа был какой-то дрожащий. Но теперь он стал более уверенным, почти твердым.
— Я уже вот несколько дней хочу с вами откровенно поговорить, Селестина, — начал он. — Вот, видите ли. У меня к вам дружеское чувство. Вы хорошая женщина, надежная женщина. Теперь-то я вас хорошо знаю!
Я сочла нужным лукаво и мило вместе с тем улыбнуться:
— У вас на это немало времени ушло, согласитесь, — прервала я его. — И почему вы были такой неприветливый со мной? Никогда вы со мной не разговаривали, всегда неприятности делали. Вспомните, какую вы мне сцену устроили, когда я проходила по аллее, которую вы только что вычистили? О, бука!
Жозеф рассмеялся и пожал плечами.
— Да, конечно. С первого раза человека не узнаешь. Да еще женщину, черт ее узнает. А вы еще из Парижа приехали! Теперь-то я вас хорошо знаю.
— Если вы меня хорошо знаете, Жозеф, то скажите, что я такое.
Процеживая слова сквозь зубы, он серьезно произнес:
— Что вы такое, Селестина? Вы такая же, как я.
— Я такая же, как вы, я?
— О! Не лицом, конечно. Но душа, даже тонкие изгибы души у нас одинаковые. Да, да, я знаю, что я говорю.
После короткого молчания он опять начал менее твердым голосом:
— У меня к вам дружеское чувство, Селестина. И затем…
— И затем?
— У меня есть деньги, немного денег.
— А?
— Да, немного денег. Недаром служишь сорок лет в богатых домах, что-нибудь и накопишь. Не так ли?
— Конечно, — ответила я, все более и более удивляясь словам и манерам Жозефа. — И много у вас денег?
— О! Немного, только…
— Сколько? Покажите-ка!
Жозеф слегка усмехнулся:
— Вы, конечно, понимаете, что их здесь нет. Они лежат в таком месте, где они детей выводят.
— Да, но сколько?
Понизив голос, почти шепотом он ответил:
— Может быть, пятнадцать тысяч, может быть, больше.
— Ваши дела в порядке!
— Может быть, и меньше, как знать.
Вдруг собаки одновременно подняли головы, бросились к двери и залаяли. Я испугалась.
— Это ничего, — успокоил меня Жозеф, дав каждой собаке по пинку ногой. — Это народ проходит по дороге. Вот, слышите, Роза домой возвращается. Я ее по шагам узнаю.
Действительно, через несколько секунд я услышала шум шагов на дороге и затем вдали стук захлопнувшейся калитки. Собаки замолкли.
Я сидела на скамье в углу сарая, Жозеф, спрятав руки в карманы, прохаживался по узкой комнате, задевая локтями сосновые доски и сбрую. Мы молчали. Я была страшно смущена и сожалела, что пришла. Жозефа, очевидно, мучило то, что он еще хотел мне сказать. Через несколько минут он, наконец, решился:
— Мне нужно еще одну вещь вам сказать, Селестина. Я родом из Шербурга. Это шумный город, много моряков, солдат, все не дураки покутить, Торговый город. И вот теперь как раз в Шербурге очень подходящее дело подвернулось. Это небольшое кафе, на великолепном месте, недалеко от порта.
