Марианна ощупывает свой живот… ее толстые пальцы погружаются, исчезают в складках живота, как в плохо надутой гуттаперчевой подушке.
— Уверена?.. Нет… — отвечает она, — но я боюсь…
И от кого вы могли бы забеременеть, Марианна?
Она колеблется ответить… Потом вдруг заявляет, даже с некоторой гордостью:
— Ну, от барина!
Тут я уж не могу удержаться и начинаю страшно хохотать… Только этого ему недоставало… Он прямо великолепен. Марианна принимает мой смех как знак удивления и восхищения и тоже начинает хохотать…
— Да, да, от барина! — повторяет она.
Но как это случилось, что я ничего не заметила?.. Как?.. Такая курьезная вещь произошла, так сказать, на моих глазах, и я ничего не видела… ничего не подозревала?.. Я расспрашиваю Марианну, я осыпаю, тороплю ее своими вопросами… И Марианна охотно рассказывает, немножко даже чванясь, с гордостью:
— Два месяца назад барин вошел в комнатку, где я перемывала посуду после завтрака… это было вскоре после вашего приезда сюда… Подождите… это было именно тогда, когда у барина был с вами разговор на лестнице. Когда он вошел в комнату, он сильно размахивал руками… тяжело дышал… глаза у него были на выкате и налиты кровью… Я думала, что с ним сейчас случится удар, что он сейчас упадет…
Не говоря ни слова, он бросился на меня, и я поняла, в чем было дело… Барин, вы понимаете… я не смела защищаться… И потом, знаете, здесь так мало представляется таких случаев!.. Это меня удивило, но это мне доставило удовольствие… После этого он опять приходил, часто… Это очень милый человек… очень ласковый…
— Очень развратный, Марианна?
— О да, — вздыхает она, и глаза ее полны восторга… — И красивый мужчина!.. И все!..
Ее толстое лицо продолжало глупо улыбаться. И под голубой, небрежно расстегнутой кофточкой, запачканной жиром и углем, вздымаются ее уродливые, громадные груди.
Я ее спрашиваю:
— Довольны ли вы по крайней мере?
— Да, я очень довольна… — отвечает она. — То есть я была бы очень довольна, если бы была уверена, что я не забеременею… В моем возрасте… это было бы слишком печально!..
Я ее успокаиваю как могу, а она сопровождает каждое из моих слов покачиванием головы… Потом она говорит:
— Все равно… чтобы быть спокойнее, я схожу завтра к мадам Гуэне…
Я испытываю большое сострадание к этому несчастному существу… Какие у нее мрачные мысли, как она грустна, как достойна сожаления!.. И что будет дальше с ней?.. Странная вещь, любовь не осветила ее лица, не придала ему никакой прелести. В нем совсем не видно того отпечатка, который страсть накладывает на самые некрасивые лица… Она осталась такой же тяжеловесной, неподвижной, забитой, как была… И все-таки я почти счастлива, что то счастье, которое должно было хоть немножко оживить это грубое существо, лишенное так долго мужских ласк, пришло к ней из-за меня… Потому что именно после того, как я возбудила в хозяине страсть к себе, он пошел к этому несчастному созданию, чтобы удовлетворить ее…
Я говорю ей ласково, с нежностью:
— Вам нужно быть очень осторожной, Марианна. Если барыня вас поймает, это будет ужасно.
— О, с этой стороны нет опасности! — восклицает она. — Барин приходит только в ее отсутствие… Он никогда не остается очень долго… и когда он удовлетворен… он уходит… И потом дверь из моей комнаты открывается в маленький двор, а со двора есть калитка, выходящая в переулок… При малейшем шуме барин может убежать, так что его никто и не увидит… Ну а потом… что же делать? Если барыня нас поймает… ну так что ж!
— Она вас тогда сейчас же прогонит отсюда, моя бедная Марианна!
— Ну так что ж! — повторяет она, продолжая бессмысленно покачивать головой…
Во время наступившего тяжелого молчания я старалась представить себе эти два существа, эти два жалких существа, соединенных любовью… Потом я спрашиваю:
— А барин нежен с вами?..
Конечно, нежен…
— Говорит он вам когда-нибудь какие-нибудь нежные, ласковые слова? Что он вам говорит?..
И Марианна отвечает:
— Барин приходит… сейчас же бросается на меня… и потом говорит: «А, черт возьми!.. А, черт возьми!..» И потом… пыхтит… пыхтит… Ах! Он очень мил!..
Я ушла от нее с тяжелым сердцем… Теперь я уже не смеюсь, я никогда больше не буду смеяться над Марианной… И жалость, которую я испытываю к ней, переходит в искреннюю, почти болезненную нежность.
