руку. Когда она ушла, я посмотрела на карточку. На ней было написано:
«Госпожа Ревекка Ранве», а внизу: «Моды».
Я присутствовала у госпожи Пола Дюран при необыкновенных сценах. К сожалению, я не могу описывать их все; но я выбрала одну, которая может служить примером того, что происходило каждый день в этом доме.
Я уже говорила, что передняя, в которой мы всегда сидели, освещалась окном, расположенным наверху в перегородке, отделяющей переднюю от конторы. Окно было всегда завешено прозрачными занавесками. В окне была форточка, обыкновенно всегда закрытая. Однажды я заметила, что по небрежности или забывчивости, которою я решила воспользоваться, она была полуоткрыта… Я придвинула скамейку и взобралась на нее; затем мне удалось достать подбородком до форточки, которую я тихонько толкнула и открыла немножко больше… Я посмотрела в комнату и вот что я там увидела.
Какая-то дама сидела в кресле; перед ней стояла девушка; в углу госпожа Пола Дюран что-то прибирала в ящике стола… Дама приехала из Фонтенебло за прислугой… На вид ей могло быть лет 50… Наружность богатой и скупой, несимпатичной буржуйки. Одета скромно, с провинциальной строгостью вкуса… Худенькая и болезненная на вид, с бледным, каким-то сероватым цветом лица от частого недоедания, девушка имела все-таки очень симпатичную наружность, и личико ее, освещенное счастьем, могло бы быть красивым. Она была одета очень чисто и была очень стройна в своей черной юбке и черном джерси, которое плотно обтягивало и обрисовывало ее худенькую талию. Полотняный чепчик, одетый немного назад и открывавший белокурые, слегка вьющиеся волосы на лбу, был ей очень к лицу.
После подробного, настойчивого и оскорбительного осмотра дама решилась наконец заговорить.
— Значит, вы рекомендуете себя, — сказала она, — как хорошую горничную?
— Да, барыня!
— Не похоже на это… Как вас зовут?
— Жанна Ле-Годек.
— Что вы говорите?
— Жанна Ле-Годек, барыня.
Она вынула из своего кармана бумагу, в которой были завернуты пожелтевшие, смятые, грязные аттестаты, и протянула их молча даме бледной, дрожащей рукой… Дама взяла их кончиками пальцев, как будто боялась запачкаться и, развернув с гримасой отвращения одну из этих бумаг, стала читать ее вслух:
«Сим свидетельствую, что девица Жанна Ле-Годек прослужила у меня тринадцать месяцев и была все время хорошей работницей, вела себя прилично и была вполне честной девушкой…»
— Да, всегда одно и то же… Аттестаты, которые ничего не говорят, ничего не доказывают… Это — не справки… этого недостаточно… Куда можно написать этой даме?
Она умерла.
Она умерла… Черт возьми, ясно, что она умерла… Таким образом, у вас есть аттестат, и как раз особа, которая вам его выдала, умерла… Согласитесь сами, что это довольно-таки подозрительная история…
Все это было сказано с выражением самого оскорбительного недоверия и тоном грубой иронии. Она взяла в руки другой аттестат.
— А эта особа? Она тоже умерла, без сомнения?
— Нет, барыня… Госпожа Робер в Алжире… Она там живет со своим мужем — полковником.
— В Алжире!.. — воскликнула дама… — Конечно… Ну каким образом я могу списаться с этой дамой в Алжире насчет вас?.. Одни умерли… другие в Алжире… Подите, обратитесь за справками в Алжир!.. Все это очень странно, необыкновенно!..
— Но у меня есть еще аттестаты, барыня! — сказала умоляющим голосом несчастная Жанна Ле-Годек. — Барыня может их прочесть… может навести личные справки…
— Да! Я вижу, что у вас есть еще много аттестатов… я вижу, что у вас было много мест… даже слишком много мест… В вашем возрасте как это красиво! Впрочем, оставьте мне ваши аттестаты… я увижу… Теперь о другом… Что вы умеете делать?
— Я умею смотреть за хозяйством… шить… прислуживать за столом…
— Хорошо ли вы умеете чинить, штопать?
— Да, барыня.
— Умеете ли вы откармливать птицу?
— Нет, барыня… Это — не мое дело.
— Ваше дело, моя милая, — сказала строго дама, — делать все то, что вам велят ваши господа. У вас, должно быть, отвратительный характер…
