Он искоса посмотрел на меня. На его губах мелькнула усмешка. Как мне был противен в эту минуту несчастья его взгляд, как подла и отвратительна была его усмешка!..
— Я? — сказал он, притворяясь, что он не понимает той мольбы к нему, которая была в моем вопросе.
— Да, ты… Я тебя спрашиваю, что ты собираешься предпринять?
— Ничего… мне нечего предпринять… Я буду служить здесь по-прежнему… Но что ты, моя девочка… Разве ты ожидаешь чего-нибудь другого?
Тогда я разразилась:
— Как? У тебя хватит мужества остаться служить в том доме, откуда меня выгоняют?
Он встал, зажег свою потухшую папироску и сказал ледяным тоном:
— О, только пожалуйста без сцен. Ведь я тебе не муж… Тебе было угодно сделать глупость. Я за нее не ответствен… Что же ты хочешь? Тебе нужно перенести последствия этой глупости… Такова жизнь…
Я возмутилась и сказала с негодованием:
— Значит, ты меня бросаешь? Ты такой же презренный негодяй, как и другие! Знаешь ли ты это?
Вильям улыбнулся. Это был действительно необыкновенный, выше других стоящий человек…
— Не говори бесполезных вещей… Когда мы с тобой сошлись, я тебе ничего не обещал… Ты мне тоже ничего не обещала… Люди встречаются, сходятся — хорошо… Такова жизнь…
И он изрек нравоучение:
— Видишь ли, Селестина, в жизни надо уметь вести себя, надо уметь управлять, владеть собой… Ты же не умеешь вести себя, не умеешь владеть собою. Ты позволяешь своим нервам управлять тобой, увлекать тебя… А нервы в нашем ремесле — очень плохая штука… И помни хорошенько: «такова жизнь!»
Мне кажется, я бросилась бы на него и ногтями яростно расцарапала бы ему лицо — это бесстрастное и подлое лицо, — если бы внезапные слезы не облегчили и не смягчили моего нервного напряжения… Мой гнев вдруг стих, и я зарыдала:
— Ах! Вильям!.. Вильям!., мой милый Вильям!., мой дорогой Вильям!.. Как я несчастна!..
Вильям попробовал поднять немного мой упавший дух… Я должна сказать, что он употребил для этого всю силу убеждения и всю свою философию… В продолжение целого дня он великодушно внушал мне высокие мысли, угощал утешительными афоризмами… И беспрестанно он повторял раздражающую и вместе с тем беспокоящую меня фразу: «Такова жизнь!»
Нужно все-таки отдать ему справедливость… В этот последний день он был очарователен, хотя немножко слишком торжествен и оказал мне много услуг. Вечером после обеда он положил мои вещи на извозчика и сам отвез меня к одному своему знакомому, содержателю меблированных комнат. Там он заплатил за неделю вперед и просил, чтобы за мной хорошо ухаживали… Я хотела, чтобы он остался эту ночь со мной, но у него было назначено свидание с Эдгаром!..
— Эдгар, ты понимаешь, ведь я же не могу пропустить этого свидания… А потом, может быть, у него будет какое-нибудь место для тебя? Место, рекомендованное Эдгаром… О, это было бы великолепно.
Прощаясь со мной, он сказал:
— Я завтра навещу тебя. Будь умницей, не делай больше глупостей… Это ни к чему не приводит… И проникнись хорошенько этой истиной, что «такова жизнь!».
На следующий день я напрасно ждала его… он не пришел…
— Такова жизнь… — сказала я себе. — Но так как мне страшно хотелось его видеть, то я на следующий день пошла к нему. В кухне я нашла только высокую белокурую девушку с нахальным видом, но красивую, более-красивую, чем я…
— Евгении нет здесь? — спросила я.
— Нет, ее нет! — ответила сухо высокая девушка.
— А Вильяма?
— Вильяма тоже нет.
— Где же он?
— Разве я знаю?
— Я хочу его видеть. Подите, скажите ему, что я хочу его видеть…
Высокая девушка посмотрела на меня с пренебрежительным видом:
— Скажите пожалуйста? Разве я ваша прислуга?
Я поняла все… И, так как устала бороться, то я ушла.
— Такова жизнь…
Эта фраза меня преследовала, назойливо звучала в моих ушах, как припев какой-нибудь избитой шансонетки…
