— Вот что я с ними делаю, видишь? Но я, однако, не могу ничего сделать против мании глупых людей писать мне письма! Я не знаю, почему, но все мне пишут… Думают, что я должен интересоваться чужими делами. Я их сам не читаю… и в особенности не хочу, чтобы моя грациозная фея сердилась на подобные глупости.
Он ее обнял и пытался целовать прекрасные карие глаза, полузакрытые веками с длинными черными ресницами.
Но дама, надувшись, отвернула голову, и крупные слезы покатились по ее щекам. При виде дорогих глаза, полных слез, мой хозяин пришел в бешенство.
Он ругал и письма, и пославших их.
Он их послал ко всем чертям и обещал не читать совсем писем, если они не будут написаны крупным и неровным почерком его возлюбленной.
О! Я почувствовала сильную радость. Я уверена, что он был искренен; о, нет, нет, он не лгал. Без сомнения, он хотел обмануть ее; но он вовсе не желал, чтобы она страдала из-за него. Он, как ребенка, ласкал ее. Какие красивые слова, воодушевленные страстью, шептали его губы! Его сердце вылилось в его голосе. Его пылкая натура трепетала! Браво! Браво!
А я, стоя в своем углу, дрожала и проклинала свою беспомощность. Как будто я могла, я, бедная, безумная, бесполезная, прибавить что-либо к тому, чего он заслужил. Я хотела ему передать всю любовь к этой женщине, нашей общей хозяйке, единственной, верной…
Понятно, это должно было кончиться, как это говорится в священном писании, нежной любовью, и меня охватил безумный бред, когда мой хозяин нежно, с любовью усадил сокрушенную милашку на меня.
Он же, в то время, как я суетилась, поднял шляпу своей хозяюшки.
Скоро все было улажено, они расстались, назначив свидание вечером: они отправятся обедать в Елисейские Поля.
— Идиот!.. Кретин!.. Безумец! Ничтожество! — восклицал мой хозяин, вернувшись в комнату. — Делай все, что хочешь!.. Но ты не имеешь никакого права доставлять малейшую неприятность женщине, которую ты любишь и которая удостоила тебя своей любовью!
Сказав это самым убедительным тоном, он разорвал уцелевшие в ящиках стола письма на мелкие кусочки и собирался было бросить их в камин, потом передумав, сел за стол, легко собрал кусочки и с удовольствием стал читать милейшие письма. Я следила за ним внимательно: на его лице не было и следа прежнего беспокойства; опасность миновала.
Нужно ли мне облегчить душу?
Я должна была удивляться, но я испытывала глубокое, печальное чувство. Я хотела, чтобы он успокоился. Когда я увидела, что он отвечает на эти письма, назначает свидания, я, право, испытала очень неприятные чувства: я была единственною, которая думала о ней, о той, с добрыми карими глазами.
XVI
— Наконец! — вскричала она. — Я тебя застаю… Это счастье!
— Действительно, — сказал мой хозяин, удивленный, что молодая женщина, которой он открыл дверь, выразила такое удовольствие его видеть. — Действительно, моя дорогая, но я так сконфужен твоим воодушевлением и твоей радостью. Я не знаю, как выразить тебе то чувство гордости, которое я испытываю… Большинство женщин не отрешилось еще от чувства благодарности…
— Какой благодарности?..
— Моя маленькая Лолотта! Ты ведь очень хорошо знаешь, что я к тебе питаю самую нежную привязанность; и с того незабываемого дня, когда ты очутилась в моих объятиях…
— Это ничего не значит, — прервала она. — Именно поэтому я хочу с тобой поговорить.
— Ага! Но почему у тебя такой странный тон? Ты как будто сердишься за то воспоминание, которое для меня так приятно.
— Еще бы, мне кажется есть за что! — воскликнула она.
— Как же так?
— Ты морда! Ты кляча! Ты можешь похвастаться тем, что похож на верблюда!
— За что ты меня бранишь? Ты меня беспокоишь…
— Я беременна… И это от тебя!
При таких словах мой хозяин начал от всего сердца смеяться. Я еще ни разу не видала, чтобы он так хохотал. Он бросился в кресло, и слезы показались у него на глазах.
Остолбеневшая Лолотта бессмысленно глядела, как он задыхался от смеха, не будучи в состоянии произнести ни одного слова, чтобы прекратить этот припадок веселости.
