— От Федора — Фраскиткина смерть! — пророчила густым своим голосом опытная Антонина.
— Развести бы их? — рекомендовала Федосья Гавриловна.
Прасковья Семеновна презрительно фыркала:
— На кой ляд? Чтобы энтот буйвол вовсе рехнулся от ревности да раз по десяти на день бегал ее проведывать? Забыла, как он в прошлую зиму изломал Ваньку Кривулю? Того еще не хватало, чтобы «жильцы» друг на дружку смертным боем шли!
Лусьева никогда ни раньше, ни позже не видала человека так страстно влюбленного, как Федор. Это было настоящее сумасшествие от любви. Он совсем разучился говорить, целыми днями молчал и все думал. Если Фраскита бьша у него на виду, он не отводил от нее глаз. В остальное время сидел в передней на скамье и тупо смотрел на носки своих сапог, гвоздя мозги одной и той же больной мыслью.
— Зарежет тебя Федька! — все в один голос остерегали Фраскиту.
Она, гордо раздувая сильные ноздри типичного еврейского носа, говорила:
— А ну?!
Буластова, дорожа Федором, увещевала его:
— На кой дьявол она тебе далась?
— Жениться… желаю…
— Нашел на ком! Лучше не выберешь?
— Не желаю.
— Да и как женишься? Ты русский, она еврейка.
— Выкрещу.
— А если не захочет.
— В Турцию увезу, там есть город Солоника… Я уж знаю, был. Там греческие попы за лиру кого с кем хошь…
— Однако, парень, у тебя это обмозговано!.. — с почтительным любопытством рассматривала его Буластова. — А вдруг не перевенчают?
— Ейную веру приму.
— Н-ну-у?!
Буластиха только качала головою.
— А лучше бы ты свое это баловство прекратил. Такой прекраснейший молодой человек и из себя картина… Плюнь! Одна она что ли? Среди каких красавиц живешь…
— Не желаю… — угрюмо мурчал Федор, изучая носки сапогов.
— Ах, черт бровастый! Ну хочешь: прикажу, чтобы жила с тобою?
— Не желаю… чтобы приказывать…
— Тьфу!
К «гостям» Федор Фраскиту не ревновал, а если ревновал, то хорошо скрывал скрипение своего сердца: ремесло ведь! — но ни один «жилец», никто из мужчин-завсегдатаев, часто вхожих в буластовский вертеп, не смел и подумать об ухаживании за Фраскитою. Классическая трепка, которую корпусный «слон» задал жильцу Ваньке Кривуле, легендарным предостережением огласилась по всем квартирам.
— Я у вас бывать не стану! — орал на саму Буластиху чопорный и франтоватый немец, домовый годовой врач ее, доктор Либесворт: популярнейший в своем роде на весь Петербург специалист, с которым, однако, пациентки избегали раскланиваться при встречах. Медицинским надзором этого гения особого рода буластовские затворницы были окружены едва ли не с большей тщательностью, чем подвергаются ему настоящие регистрированные проститутки… Его же услугами предотвращались, редкие в среде этой — невыгодные для хозяйки беременности. — Я не могу! Ваш «слон» действует мне на не-е-е-ервы!.. Ну что особенного в том, если я даже и увлекся? Ну разумно вас спрашиваю, — ну что?! А он… этакое грубое (доктор с отвращением произнес: «гррэбое») животное!.. Нет! Я… я… я и гэвэрить о нем не хочу!.. Однако мой цилиндр стоил двадцать пять рублей. Вы, madame Буластова, можете вычесть там с него или как вам угодно… но я ставлю вам в счет двадцать пять рублей! Да-с!
— Ты что же, облом?! — налетала Прасковья Семеновна на Федора.
Тот смиренно принимал плюходействие, но повторял:
— Не желаю… чтобы…
— Хоть бы вы, чертовки, отбили его у Фраскитки которая-нибудь! — озлилась Прасковья Семеновна. — Я, Федор, если ты не образумишься, кажись, тряхну стариной, сама за тебя примусь…
— Ваша воля хозяйская, — уныло басил созерцатель своих сапог, — но токмо я… чтобы в законный брак… желаю…
Другой «слон», — звали его Артамоном, — был человек делового характера, солидной лакейской складки, читатель газет, знаток биржевой хроники, скупец, мелкий ростовщик и в доме, и вне дома, человек с капиталом и с будущим. Он уже четвертый год жил в постоянной связи с «Княжной», о которой Маша еще у Рюлиной слыхала как о главном буластовском козыре, держал ее в большом повиновении и новых побед не искал. Когда Маша вступила в
