Харитоновна?! «Катерина, — говорит, — Харитоновна! Сделай Божескую милость: отойди от меня!.. Убью я тебя, — и не отвечу… да все же души человеческой жаль! Будь добрая: пожалей и себя, и меня!..» Ну, признаюсь, я оторопела… Шутка ли? Этакого крокодила до молитв довела!..
— Скажите, пожалуйста, — саркастически спрашивала она Машу, что собственно заставляет вас терпеть эту чертову каторгу?
— Что же? повеситься? в воду кинуться?
— Зачем? Взять да просто уйти.
— Легко сказать. А дальше что?
— Ничего страшного. Жизнь и воля.
— Какая же воля? Я у Буластовой вся в лапах…
Катерина Харитоновна пыхала папироской, презрительно улыбаясь, и твердила:
— Предрассудок!
— Да что вы, Катишь? Какой предрассудок? У меня не может быть честного труда, не может быть ни помощи от людей из общества. Мое прошлое станет мне поперек всякой честной дороги…
— Ах вы про это!.. — еще презрительнее протянула Ка-тишь. — Ну, это-то, конечно… Вы правы: в гувернантки нам с вами возвращаться поздно!.. И — знаете ли? Не только потому, что Прасковья Семеновна и Полина Кондратьевна помешают, а мы уже и сами не пойдем…
— Ох, как бы я пошла, если бы можно было вырваться!.. — искренним криком, с навернувшимися на глазах слезами возразила Маша.
Катерина Харитоновна затянулась папиросою.
— Не смею спорить. Пойти-то, может быть, вы и пойдете, но не выдержите, сбежите назад. Как-никак, милая девица, все-таки вы уже пятый год носите шелковое белье… Вон — у нас рассказывают, будто вы вся в долгу перед буфетом, потому что не можете заснуть без портера пополам с шампанским!.. Так хорошо отравленной женщине о честных трудах помышлять поздновато. Но какие бесы заставляют вас сидеть в нашем аде? Плюньте вы на этих рабовладелиц, живите сами по себе, зарабатывайте сами на себя…
— Как вы это говорите, Катишь? Срам какой!
— Ну уж, миленькая, срамнее того, что мы с вами здесь терпим, сам сатана еще ничего не измыслил.
— И при том… они на меня донесут…
— Ну?
— Помилуйте! Ведь меня… запишут! Билет заставят взять…
— Ну?
— Да ведь это уж последний конец… ужас!
Катерина Харитоновна злобно засмеялась.
— Суеверие! Если уж судьба мне гулять по этой поганой дорожке, то я должна, по крайней мере, сохранить выбор, как мне удобнее, приятнее и выгоднее гулять. А с книжкой ли, без книжки ли, с билетом ли, без билета ли, — это наплевать!
— Душечка!.. Право, вы такие несообразности… Подумайте: ведь тогда я буду… проститутка!..
— А теперь вы кто? — резко и грубо бросила ей в лицо вопрос Катерина Харитоновна.
Маша подумала, ничего не ответила… из глаз ее закапали крупные слезы.
— Экая, право, сила — слово? — говорила не без волнения Катерина Харитонова. — Сама — по уши проститутка, а назваться боится!.. И за страх и стыд назваться готова терпеть муку-мученскую, всю жизнь свою на медленную пытку отдает! За страх слова — торгуют ею, как парною убоиною! Тысячи наживают ее телом, а ей за весь труд, стыд и отвращение не оставляют даже и рублей. Ведь вы нищая, дура вы этакая! За страх слова — сидит, словно преступница какая, замурованная наглой бабой, против всяких прав, в четырех стенах! За страх слова терпит, что ее иной раз бьют по роже или лупят мокрым полотенцем, а коли захотят, кураж такой найдет — то отлично и высекут! За страх слова поддается пакостным нежностям лешего в юбке!.. Или — может быть, «стерпится — слюбится»? Изволили уже примириться и привыкнуть?.. Пожалуйста, не глядите такими возмущенными глазами: я тертый калач, меня угнетенной невинностью или поросенком в мешке не проведете… Бывает! все бывает, голубушка! Особенно с такими восковыми: что захотел, то и вылепил… Мало, что привыкнете, еще и во вкус войдете, — привяжетесь. Да, да, да! Нечего головой трясти и плечами пожимать!.. Вы, дурочка, сами себя не понимаете, а хотите — я докажу вам, что вы уже увязли, это началось?.. Вон у вас на шейке медальончик болтается: позвольте спросить, чей в нем портретик? а в браслете — другой: чьи в нем волосы?
— Господи Боже мой! — вспыхнула Маша, — каким пустякам вы придаете значение!.. Самые обыкновенные знаки дружбы… Она носит мой портрет и волосы, с моей стороны было бы невежливо не ответить тем же… Что тут особенного? Всюду и всегда бывает между подругами…
— Между подругами! — допекала Катерина Харитоновна, — да какая же, к черту, вам подруга чуть не пятидесятилетняя баба, торговка живым товаром, заплечный мастер в юбке? Что вы от правды-то прячетесь — словно страус головой в песок? Дружба! А свадьбу играть и задолжать Буластихе две тысячи за угощение — это дружба? А сниматься в фотографии парочкой новобрачных, она во фраке, вы в венчальном туалете, это тоже дружба? А заказывать визитные карточки с ее фамилией, — «Марья Ивановна Селезнева, урожденная Лусьева», — тоже дружба?
