Катерина Харитоновна усмехнулась уклончиво, в новых клубах табачного дыма.
— Это — как взглянуть. Во всяком случае, из продажных вышла… Русскую капеллу — хор Елены Венедиктовны Мещовской — слыхали? Это — она, Лиляша!
— Вот оно что! — протянула Марья Ивановна с заметным разочарованием.
Но Катерина Харитоновна продолжала одушевленно, одобряя и почти гордясь:
— Перед всеми хорами она — в первую очередь… И состояние имеет, и любовник ее, с которым она живет, человек прекраснейший… Так то-с!.. Ну? что же вы молчите? не соблазняет вас?
— Да, видите ли, — нерешительно откликнулась Маша, — видите ли, Катишь… Сколько тут было благоприятных условий для вашей Лиляши… И все- таки чего же она, наконец-то, достигла? Только что из девиц сама выскочила в хозяйки…
Катерина Харитоновна поправила быстро и недовольно:
— Да, в хозяйки, но хора, а не черт знает чего!
Но Марья Ивановна не уступила.
— Ах, Катишь, велика ли разница? Знаем мы, что-за штучка ресторанный хор. Хозяйке да старостихе лафа, а певичкам не лучше, чем нам, горемычным…
— Я не спорю, что такие хоры бывают…
— Большинство, если не все! — настаивала Марья Ивановна.
— Только не хор Елены Венедиктовны, — с уверенностью защищала Катерина Харитоновна. — Она и сама своими девушками не торгует, и всякой девушке, на которую проституция закидывает петлю, рада дать приют, совет и помощь… И вот — запомните-ка на всякий случай. Если бы вы в самом деле набрались ума и смелости, чтобы удрать, я могу вас устроить в хор к Елене Венедиктовне — и под ее рукой плевать вам тогда на Буластиху, хотя бы она вам и в самом деле всучила желтый билет. Лиляшка меня помнит и любит, а фокусы хозяйские знает по собственному опыту. Моя рекомендация для нее важнее документа…
— Спасибо, Катя, но… у меня же голоса нет?!
— И не надо: наружностью возьмете. Ну? что же вы мнетесь? Все-таки не нравится?
— Знаете, Катя…
— Нет, не знаю… Ну?!
— Да вот… скажем, сижу я в ресторане с кавалером, хоры поют, а какая-нибудь из хористок обходит столики с тарелочкою, собирает, кто сколько положит…
— Ну да, и вот на это-то именно и посылают таких, как вы, которые голосом не вышли, а собой хороши.
— Как хотите, Катя, но это ужасно стыдно и оскорбительно!
— Та-ак! А сидеть в ресторане продажной девкой при случайном «понте» — это что же, по-вашему, красивое и гордое положение, что ли?
— Все-таки не она мне, а я ей на тарелочку-то бросаю…
— Ничего вы не бросаете, потому что в кармане у вас дай Бог двугривенному найтись…
— Ну, все равно, попрошу, — кавалер ей бросит… Следовательно…
— В девках лучше? — язвительно обрезала Катерина Харитоновна.
Маша сконфузилась до слез на глазах.
— Ну, зачем вы так грубо, Катя? Не вовсе уж мы такие…
— Нет, миленькая, нет! утешать себя самообманами не извольте! Такие, очень, чрезвычайно, совершенно такие!
— Ну, — обиделась и надулась Маша, — я с вами об этом спорить не стану: это у вас пунктик, вас не переубедишь. Что наше положение ужасное и горькое, я знаю не хуже вас, но все-таки девкой себя не чувствую и никогда не назову…
— Ах! — с гримасой передразнила Катерина Харитоновна, — ах! «Я не кошка, а киска!» — подумаешь, благополучие какое!
Но Маша сердито упорствовала:
— Да уж кошка или киска, а пойти в хор — это, как вам угодно, значит со ступеньки на ступеньку… шаг еще вниз… почти вроде как в прислуги…
Катерина Харитоновна желчно захохотала:
— Черт знает, что такое! — воскликнула она, заминая гневным толчком большой белой руки окурок своей папиросы в подпрыгнувшей пепельнице. — Неужели вы, несчастная раба, которая, чтобы не быть ежечасно битой от хозяйкиной руки, должна цепляться, как утопающая за спасательный круг, за юбку черта-экономки, неужели вы, Маша, еще имеете наивность воображать себя на каком-то особом уровне — выше ваших «корпусных» кухарок, горничных, Артамона, Федора и всяких там прочих?., «прислуг»?
— Конечно! — храбро возразила Маша, — если я позвоню или позову, то горничная ли, Артамон ли, Федор ли идут ко мне: что вам угодно, барышня? И, что я велю, они должны сделать, а не то им будет гонка от Федосьи Гавриловны. Вот они служат, они прислуга, а я нет… Я барышня!
