глазами и голосом.
Пьеска провалилась. Половина публики ушла до окончания. Фиксман кричал в бешенстве: «Черт бы побрал всю эту сволочь!» — и неизвестно, к кому относились его ругательства.
Хорошенькая Ивановская разгримировалась и уехала с комендантом. За кулисами очень оживленно обсуждали этот инцидент. Объясняли, что она спасала юнкера, своего любовника, от ареста.
На Рождестве «Синий топаз» снова дал несколько новинок. Все было напрасно. Публика не интересовалась им больше. Поговаривали о неминуемом крахе.
Мечка пришла в «Синий топаз» около двенадцати часов дня. На нее никто не обратил внимания. Репетировали что-то под аккомпанемент рояля. Эрна сидела в партере, заложив ногу за ногу, и курила. В пикантных местах она пронзительно смеялась.
Мечка напомнила Фиксману, что сегодня ей нужно отнести деньги ксендзу Игнатию за помещение кабаре. Он посоветовал обратиться к Ружинскому. В нижней зале группа артистов также репетировала, поэтому в канцелярии шли на цыпочках. Актрисы, не снимая шляп и жакетов, сидели на диване. Они зевали и вполголоса жаловались. Служители тут же мыли пол. Панно и шаржи при дневном свете казались особенно безобразными. Особенно выделялся уродством Улинг.
Мечка только вчера встретила его. Он уезжал в столицу и готовился дебютировать книгой стихов. Как всегда, Мечка посулила ему известность.
Вместо ответа он бросил:
— Моя мать умерла.
И сейчас же небрежно:
— От слишком продолжительной диеты… в ожидании моих успехов…
Улинг сделал отчаянный пируэт и поймал слетавшую шляпу.
Мечка поздоровалась с артистками. Они выразили сомнения по поводу уплаты денег; ведь сбор последнего спектакля 23 руб. 50 коп. Они злорадствовали, точно это не касалось их самих. Ружинский дал деньги. Он долго считал их в сетчатом ящике. Журналист Позынич, читавший афишу и мимоходом составлявший заметку о кабаре, сказал лениво:
— О вашем ксендзе Игнатии рассказывают скандальные истории.
И вертя палкой, на которую надел старую фетровую шляпу:
— Вчера вы видели Костю Юраша. Он уже не в музыкальном училище.
Ружинский засмеялся, покосившись на Мечку. Вошел Фиксман, усталый и грустный.
— Ого… тут деньгами пахнет.
Но журналист, который только что просил денег у Ружинского и не получил, не хотел продолжать разговор на эту тему.
— Юраш — ловкий малый, — объявил он — не мытьем, так катаньем… Д-да… А ксендз не дурак.
Фиксман слушал их напряженно, и не улыбнулся.
— При чем тут Юраш? — играя в наивность, епросил Ружинский, тщательно сворачивая деньги в столбики.
— Причем тут ксендз? — насмешливо откликнулся журналист.
— Причем тут Лузовская, правоверная католичка? — устало пробормотал Фиксман.
Решительно, он думал о ком-то с гримасой боли.
«Это чудовищно», — подумала сраженая Мечка.
Она вышла из «Синего топаза», прошла во двор и поднялась по лестнице в квартиру ксендза Рафалко.
Толстый мальчик-лакей открыл ей дверь. Ей пришлось ждать, так как ксендз был в школе.
Среди пошлости дешевого кабинета она холодно отметила обилие мальчишек. Два мальчика несли фонарь — неуклюжая и грубо раскрашенная игрушка. Мальчишка в натуральную величину сидел на скамеечке. Мальчишки приютились по этажеркам и улыбались с гравюр.
В глубокой задумчивости Мечка прошлась взад и вперед.
«Это чудовищно, — думала она все одними и теми же словами, — это чудовищно».
Она повертела серебрянный разрезной нож с латинской надписью: Doce me facere voluntatem tuam qui Deus meus es tu… ps. 142.
— Это от Тэкли Лузовской.
И с неопределенной улыбкой читая грустные слова «tout passe» на зеленой коже блокнота:
— И это Тэкля Лузовская.
Она тронула белые, нежные, увядающие розы в бокале.
— Тэкля хочет быть всегда с ним…
Ксендз Игнатий вернулся. Он кланялся, изгибался, смеялся, словно приплясывал на месте. Он рассказал, что был у оперной артистки и благодарил ту
