глаза.
Юлий сказал, овладевая рукою Алины:
— Недавно, гуляя по имению, я забрел на дачку… милую дачку среди ивняка… Ага, вы покраснели… тем лучше… во мне проснулись все дьяволы… Я вспоминал…
Алина смутилась, прошептав:
— Теперь это редко…
— Почему?
— О… У меня нет вины перед ним… Это парализует и его и мою волю…
— Значит, другие ласки?
— Нет… нет…
Ее возглас, полный тоски, принес ему некоторое удовлетворение.
— Вы тоже несчастны, Алина…
— Я нам не сказала.
— Не лгите, дорогая, ложь — это привилегия моей жены.
Он крепко перецеловал ее пальчики.
— Какой же ваш ответ, Алина?…
— Я еще не знаю…
— Это звучит согласием…
Очень бледная, она попробовала улыбнуться.
— А ваш отец?… А ваша жена, Юлий?…
— Не все ли равно… Я люблю вас… Отец?
— Но отец будет обладать вами всегда! До смерти… я не отнимаю вас у него… на моем месте он поступил бы так же.
Она задумалась, глубоко усталая.
— Почему я так долго колеблюсь? Все логично и просто. Сначала я сама созналась Генриху в любви и добивалась его взаимности. Затем я сама молила о наказании и сама же отдалась ему. Потом я примирилась с его отказом жениться на мне, — роль тайной любовницы была для меня блаженством. Наконец, моя тайна стала явной для общества, и Генрих хочет совместной жизни. Мой дом только помеха для него. Нужно продать его и уйти к Генриху. Можно подумать со стороны, что теперь я совсем невинна и чиста перед Генрихом? Это ошибка… мысли оставляют след… разве я не прелюбодействовала с Юлием в моем сердце?… Я всегда очень грубо желала его. Что Генрих может потребовать от меня как искупления? Я не знаю. Что будет с Юлием?… Я не знаю…
Она подняла голову и улыбнулась.
— Вы думали?…
— Я подводила итоги…
— И…
— Юлий, мой дорогой мальчик… У него показались слезы. Привлекая ее к себе, ища ее губ, он прошептал:
— Я люблю вас… я люблю нас…
Она возвратила ему поцелуй, все больше и больше тоскуя.
— Вы бредите… вы заблуждаетесь, Юлий… Я недостойна любви…
— Вы прекрасны. Вы нежная и святая…
— Я только распутна.
— Скажите «да», Алина…
— Да, Юлий…
У нее мелькнула мысль; «Поцелуи Юлия сладостны по-иному… я не знала, что поцелуй других губ также мне доставит трепет и забытье… Но ведь он его сын?… Может быть, поэтому?»
— У вас, Алина?
— У меня, Юлий…
Та же постель с занавесками лунного цвета и качание цветущих деревьев за окном, и голубое небо, и щебет ласточек, и солнце, и слезы, и тоска, и сладострастие нового греха среди поцелуев и жадности рук…
Широким жестом они раздвинула занавески кровати. Оказывается, после бурных, долгих слез она уснула. Солнце было ниже. В раскрытое окно тянули свежестью сада. Птицы еще цели. Теперь Алина вспомнила все случившееся. Юлий оставил ее, взбешенный и полный презрения. Он клялся, что Алина
