В честном питейном заведении «Василиск и Горгулья», как любили называть его хозяева, да и завсегдатаи тоже, жизнь шла, как и всегда, своим чередом. Звенела посуда, поскрипывала мебель, негромкие голоса посетителей сливались в единообразный гул, где-то в углу тренькала музыка, в воздухе витали неистребимые запахи алкоголя, пищи и табака. Окон в трактире, располагавшемся в подвальном помещении, разумеется, не было, а горевшие и днем, и ночью магические светильники давали только рассеянный свет, позволяя сумраку вольготно растекаться по углам. Это, впрочем, вполне устраивало всех посетителей, подавляющее большинство которых не любило яркого света и в прямом, и в переносном смысле слова.
И когда около десяти часов вечера в зал спустился чуть пошатывающийся человек, закутанный в плащ с надвинутым на лицо капюшоном, никто не повел и ухом.
А посетитель огляделся и, неровной походкой обходя подпирающие потолок деревянные, потемневшие от времени столбы с развешанными на них светильниками, проследовал в дальний левый угол зала. Там, за самым последним столом, спиной к обшитой деревом стене сидел в одиночестве человек, одетый почти точно так же, как новоприбывший — в тёмную мантию с капюшоном.
Посетитель подошел к столу и опустился — нет, скорее, рухнул на отполированную бесчисленным количеством задов скамью и издал негромкий, сдавленный стон.
— Вы оказались разумным человеком, мистер Мальсибер, — из-под темной ткани капюшона, прикрывающего лицо до половины, раздался спокойно- отстраненный девичий голос. — Вы пришли.
— Что… — прохрипел тот, кого назвали Мальсибером. — Что ты… со мной сделала?
Руки мужчины вцепились в столешницу, как бы превозмогая боль, но какие это были руки… Мелко трясущиеся, морщинистые, синюшно-бледные, с проступившими пятнами и темными, слабо пульсирующими прожилками вен.
Их хозяин дернул головой, и капюшон слегка сполз, открывая не менее бледное лицо с влажной, туго обтянувшей череп кожей и темными провалами глаз, белки которых были налиты пугающей, нездоровой краснотой. Короткая испанская бородка с усами на фоне почти белой кожи выглядела, как нарисованная углем на побеленной стене.
— Что… со мной… происходит? — с усилием выдавил волшебник.
— Я сказала вам ещё тогда, в Эпплби — вы умираете, — вполне спокойно и обыденно ответила незнакомка и откинулась назад, положив ногу на ногу. — Причем далеко не самой приятной смертью.
— Но я…
— Молчать. Я и так отлично знаю, что вы мне можете и хотите сказать. Так что слушайте внимательно и отвечайте только «да» и «нет». Начнем с самого главного… — Девушка слегка склонила голову набок. — Вы хотите жить?
— Да, — тут же, без малейшей заминки, ответил Мальсибер. Три прошедших дня настолько измотали его физически и морально, что он был согласен на что угодно, лишь бы эти мучения закончились.
— Хорошо. А вы понимаете, что если я сохраню вам жизнь, то она целиком и полностью будет принадлежать вовсе не вам, а одной мне?
— Да.
— Еще лучше. А то, что вы будете служить мне, как раб, как пес, только ради одной только возможности дышать и ходить по земле, вы осознаете? И если у меня возникнет хоть тень сомнения относительно ваших поступков, намерений… или даже мыслей, то нынешние страдания покажутся вам приятным отдыхом?
— Да, я на все согласен, — выдохнул волшебник. — Только… сделайте что-нибудь… Это… невыносимо…
— На все согласен. Что ж, просто прекрасно. Наклонитесь поближе.
Мальсибер навалился грудью на стол, и незнакомка, подавшись вперед, неторопливо протянула к нему правую руку с выставленными большим, указательным и средним пальцами. Из их кончиков плавно, как когти у кошек и их хищных собратьев, выползли три черных, острых и плавно загнутых острия с тускло горящими на них бирюзовыми кольцами неведомых знаков.
Резкий тычок в грудь, поворот, и гнетущая боль, с каждым днем всё сильнее и сильнее терзавшая Мальсибера изнутри, сменилась ослепительной болью-вспышкой, от которой перехватило дыхание, а сердце сбилось с ритма.
Мужчина, распахнув в беззвучном крике рот, рухнул лицом на стол, но вот чудо: стремительно вспыхнувшее в его теле ощущение, что тело распадается на миллионы бритвенно-острых осколков, столь же стремительно и гасло, как пожар в плотно закрытом помещении, мигом сожравший все топливо и кислород и тем самым убивший сам себя.
Боль уходила, как вода в песок, а вместо нее… Сначала растеклось наслаждение от самого факта отсутствия боли, а потом… Потом сердце и странный, пульсирующий сгусток холода, поселившийся в правой стороне груди, заработали словно в унисон, в едином ритме, рассылая по телу непривычные, но приятные ощущения бодрости, силы, энергии… Но вдобавок Мальсибер ощутил и кое-что еще. Все нарастающий, ноющий голод, проснувшийся, как ни странно, вовсе не в желудке, а наоборот — где-то справа под ребрами и отдающийся по всему организму короткими, мучительными спазмами.
— Я хочу…
