там, на дне, но не может объяснить тем, кто на берегу.
— Тсс! — Роберт откидывает с его лба прядь волос. — Теперь уже неважно. Как и всё остальное.
— Нет, ты не понимаешь. — Саймон барахтается, как щенок, захлёбывается. Он должен высказаться во что бы то ни стало. — Всё важно.
Когда Роберт выходит в туалет, Клара садится к Саймону на койку. Глаза у неё опухли.
Клара спрашивает:
— Смогу ли я кого-то ещё полюбить, как тебя?
Клара ныряет к нему под одеяло. Саймон так исхудал, что на узкой больничной койке им просторно вдвоём.
— Да ладно тебе, — говорит Саймон. Её же слова, сказанные в самом начале, тем утром на крыше, когда всходило солнце. — Полюбишь, никуда не денешься, и намного сильней, чем меня.
— Нет, — Клара задыхается, — не смогу. — Она кладёт голову Саймону на подушку, и когда поворачивает к нему лицо, её волосы щекочут ему плечо. — Что она тебе сказала?
Разве теперь важно?
— В воскресенье, — отвечает Саймон.
— Ох, Сай… — Сдавленный визг, будто рвётся с цепи собака. Поняв, что это ее, Клара зажимает ладонью рот. — Если бы… если бы…
— Никаких «если», — перебивает Саймон. — Смотри, что она мне подарила!
— Вот что! — Клара указывает взглядом на бляшки у него на руках, на его торчащие рёбра. Даже его светлые кудри поредели, и всякий раз, когда сиделка его купает, слив забит волосами.
— Нет, — отвечает Саймон, — вот что. — И указывает на окно. — Я никогда не уехал бы в Сан-Франциско, если бы не она. Никогда бы не встретил Роберта. Не научился бы танцевать. Так и сидел бы дома, ждал, когда моя жизнь наконец начнется.
Он зол на свою болезнь, люто её ненавидит. До сих пор он ненавидел и гадалку. Как могла она напророчить столь страшную судьбу ребёнку? Но теперь он воспринимает её иначе, как вторую мать или божество, ведь это она распахнула перед ним дверь и велела: иди!
Клара будто окаменела. Саймон помнит выражение лица, которое часто видел у неё первое время после переезда, — странную смесь досады и нежности. Теперь он понял, что в нём необычного. Клара смотрела на него точь-в-точь как гадалка: наблюдая за ним, ведя обратный отсчет. Любовь к сестре расцветает в нем, точно бутон. Он вспоминает Клару на крыше — как она стояла на краю и говорила, не глядя на него: «Назови хоть одну причину, почему тебе нельзя жить по-своему».
— Тебя не удивило, когда я сказал про воскресенье, — говорит Саймон. — Ты знала с самого начала.
— Твой день… — шепчет Клара. — Ты сказал «молодым». Я хотела, чтобы у тебя было всё, о чём ты мечтал.
Саймон сжимает Кларину руку. Ладонь у неё мягкая, розовая.
— У меня уже всё есть, — отвечает он.
Иногда Клара оставляет Саймона и Роберта вдвоём. Когда больше ни на что нет сил, они смотрят видеокассеты, взятые напрокат в публичной библиотеке Сан-Франциско, выступления великих танцоров — Нуреева, Барышникова, Нижинского. Кто-то из добровольцев «Шанти»[30] притаскивает из общей комнаты телевизор, и Роберт ложится рядом с Саймоном на койку.
Саймон любуется им. «Какое же счастье, что я тебя встретил». Будущее Роберта его тревожит.
— Если он тоже болен, — просит Саймон Клару, — пусть он участвует в испытаниях новых лекарств. Обещай мне, Клара, — обещай, что позаботишься об этом.
В отделении ходят слухи о новом лекарстве, об успешных испытаниях в Африке.
— Хорошо, Сай, — шепчет Клара. — Обещаю. Постараюсь.
Почему все годы жизни с Робертом ему так тяжело давались слова любви? Сейчас, долгими летними вечерами, Саймон твердит вновь и вновь: я люблю тебя, я люблю тебя — пароль и отзыв, столь же необходимые для жизни, как пища, как воздух. И лишь когда он слышит ответ Роберта, сердце бьётся ровнее, глаза закрываются — теперь он наконец-то уснёт.
Часть вторая
Протей
