бывшую столицу Тевтонского ордена; у деда Алексея в библиотеке были «Крестоносцы» Сенкевича, которыми я в детстве зачитывался. И мне, конечно, хотелось посетить то место, которое в той книге считалось средоточием зла. Бисмарк не сразу понял, какой город я имею в виду, но когда Ник ему объяснил, засмеялся и сказал, что, увы, в Мариенбург мы не попадем – он находится довольно далеко от Вислы, но в другой раз он с удовольствием покажет мне его красоты. А вместо него мы заночуем у другого древнего города Прусского ордена, Грауденца, где тоже много чего напоминает о славном прошлом.
И действительно, город пленил меня элегантностью и старыми торговыми зданиями. А от орденского прошлого остались разве что две церкви – руины замка были срыты в первой половине XIX века.
Позавчера мы прошли мимо Бромберга, который тоже мне очень понравился, и повернули вместе с Вислой на восток. Мы подошли к последнему немецкому городу – Торну, родине Николая Коперника. К своему удивлению, я узнал от Коли, что Коперник не был поляком, а вполне себе немцем, и Торн – сегодняшняя Торунь – в нашей истории до 1920 года считался немецким городом, пусть во время Коперника он и был вассалом польского короля. Город сей своей немецкой архитектурой и чистотой разительно отличался от древнего польского Влоцлавка, от которого его отделяли лишь шестьдесят километров. В Торне мы провели около часа, прощаясь с Бисмарком. Там же к нам на борт поднялись два русских лоцмана, которые, впрочем, говорили по-русски с сильным польским акцентом. Прусских же лоцманов оставили на борту, ведь «Славяночка» после выгрузки должна вернуться на Балтику.
Вчера же мы с Ником осматривали красоты Влоцлавка. Капитан Сан-Хуан объявил свободный день для всех, и наши «охотники» первым делом отправились в «веселый дом», коих здесь оказалось аж два, а потом по кабакам, откуда их морпехам пришлось вечером вытаскивать буквально за шкирку. Все-таки шведы с финнами – они и в XIX веке любили крепко заложить за воротник. Мы же с Ником осмотрели достопримечательности – город был хоть и не столь опрятен, но все равно весьма живописен, – а потом поели в весьма недурственном рыбном ресторане.
Потом Ник посмотрел на часы и объявил мне, что нужно вернуться и хоть немного запечатлеть процесс перегрузки. Я, подумав, пошел с ним, ведь и здесь на мою азиатскую физиономию смотрели настороженно.
Оба парохода уже стояли у речного берега. К первому как раз швартовали «Раптор», с помощью принайтованных к его борту пустых бочек сидящий намного выше, чем обычно. А ко второму уже прицепили баржу, на которой находились «Тигр» и взвод «охотников». У меня была целая каюта на втором пароходе. Еще вчера вечером я оборудовал ее под временную санчасть. Рядом со мной располагалась каюта Коли и Маши. Как ни странно, никакой романтики или секса между ними не было, просто места на корабле было мало.
Эх, красивая она женщина, и я не отказался бы познакомиться с ней поближе, даже несмотря на разницу в возрасте. Но Ник разъяснил мне ее семейное положение, и я понял, что «хороша Маша, да не наша». Жалко, конечно…
Только я вернулся в каюту, как морпехи стали заносить в нее «охотничков». Вместо того чтобы выспаться, мне пришлось почти целую ночь провести за спасением потомков викингов от эффекта польской «вуды»[5]. Я мимолетом подумал: хорошо, что у меня с собой нехилый запас антибиотиков – последствия их бурного времяпровождения с гордыми полячками вряд ли заставят себя ждать.
А на рассвете меня разбудил гудок «Славяночки». Я умылся из тазика, почистил зубы и подумал вскользь, что есть один плюс в том, что у тебя азиатские гены – это то, что бриться можно намного реже. Когда я оделся и вышел на палубу, корабль уже отходил от берега, направляясь вниз по течению обратно в Пруссию и далее на Балтику. А еще через пятнадцать минут задымили трубы на двух наших пароходах, закрутились, зашлепали по воде гребные колеса, и начался следующий этап нашего путешествия. До свидания, Висла, – здравствуй, Буг!
Еще три дня назад, на подходе к маленькому городишку Влоцлавек, я наблюдал за тем, как журчат мутные струи воды вдоль коричневого, покрытого потеками смолы борта колесного парохода, и негромко напевал:
Негромко – потому что пел бы я чуть громче, то не только распугал бы все население Влоцлавка, но и поверхность Вислы покрылась бы дохлой рыбой. По крайней мере, так (без привязки к конкретной реке) часто говаривала Надя, моя невеста, с коей мы разошлись как раз за сутки до начала моей командировки в Венесуэлу. Видите ли, она решила, что «твои погоны мне нафиг не сдались, а у Пети “мерседес” и свой бизнес». И поет этот Петя наверняка всяко лучше меня…
Впрочем, жалко в этой ситуации только одного – трех бездарно потраченных лет с этой дамой с увеличенным до неприличия бюстом и накачанными силиконом губами – подарок от поклонника, который был у нее до меня. О чем я, кстати, узнал от самого бывшего поклонника, о существовании которого мне стало известно, лишь когда он загремел в ментовку, и он не нашел ничего лучше, чем обвинить меня в том, что его арестовали за то, что Надюха – его бывшая телка, а я, блин, что-то вроде мента (ведь Надежда о моем настоящем месте работы ничего не знала). Как будто хищение казенных денег и мошенничество в довольно крупном размере не имело места быть…
А бонусом оказалось то, что знакомые полицейские дали мне почитать ту часть его показаний, которая непосредственно касалась моей бывшей подруги…
Ну да ладно, все это в прошлом. А вот то, что где-то в полях за этой самой сонной Вислой в братской могиле лежит мой прадед, Алексей Иванович Крученых, и его фронтовой друг Федор Николаев, не выходило у меня из головы. Помню последнее письмо прадеда, бережно хранимое мамой: «А еще после
