Сердце начинает биться, как молот о наковальню. Я не могу потерять наш дом. Я не могу взять сбережения — все, что отложено Эдисону на колледж, — и потратить их на еду, ипотеку и газ. Я не могу лишить сына шансов на будущее только потому, что подо мной взорвалась мина.
Адиса, должно быть, видит, что я нахожусь на грани срыва, потому берет меня за руку.
— Рут, — мягко говорит она, — твои друзья отвернулись от тебя. Но знаешь, почему хорошо иметь сестру? Это навсегда.
Она смотрит на меня — ее глаза настолько темны, что почти невозможно увидеть границу между зрачком и радужной оболочкой. Но эти глаза смотрят уверенно, она не отпускает меня, и я медленно-медленно позволяю себе снова дышать.
Когда я в семь часов возвращаюсь домой, Эдисон бежит к двери.
— Почему ты вернулась? — спрашивает он. — Все в порядке?
Я приклеиваю к лицу улыбку.
— Все хорошо, милый. Просто со сменами вышла путаница и мы с Корин пообедали в «Олив гарден».
— Что-нибудь вкусненькое принесла?
Благослови, Господи, этого подростка, который видит не дальше собственного чувства голода.
— Нет, — говорю я, — мы купили одно блюдо на двоих.
— Зачем вообще нужно было туда ходить? — обижается он.
— Ты закончил работу о Латимере?
Он качает головой:
— Нет. Наверное, я выберу Энтони Джонсона. Он был первым Черным землевладельцем. Еще в 1651 году.
— Ничего себе, — отвечаю я. — Впечатляет.
— Да, но не все так гладко. Понимаешь, он был рабом, который приехал в Вирджинию из Англии и работал на табачной плантации, пока на нее не напали коренные американцы. Погибли все, кроме пятерых человек. Он со своей женой Мэри освободился и получил двести пятьдесят акров земли. Дело в том, что потом он сам владел рабами. И я не знаю, нужно ли рассказывать об этом своему классу. Они же смогут использовать это против меня в спорах. — Задумавшись, он качает головой. — Ну, то есть как можно становиться рабовладельцем, если ты сам когда-то был рабом?
Я думаю обо всем, что сделала, чтобы пробиться наверх: образование, брак, этот дом, отдаление от сестры.
— Не знаю, — медленно говорю я. — В его мире имевшие власть держали рабов. Может быть, он считал, что без этого не выбьется в люди?
— Это не оправдывает такого поступка, — замечает Эдисон.
Я обхватываю его за талию и крепко обнимаю, прижимаясь лицом к его плечу, чтобы он не видел слезы в моих глазах.
— Ты чего?
— Милый, — бормочу я, — ты делаешь этот мир лучше.
Эдисон обнимает меня.
— А представь себе, что бы я мог сделать, если бы ты принесла мне курицу пармезан!
Когда он ложится спать, я просматриваю почту. Счета, счета, еще счета… Плюс тонкий конверт из Департамента здравоохранения с аннуляцией моей лицензии медсестры. Я смотрю на него минут пять, но слова не материализуются во что-то большее, а остаются тем, чем являются, — подтверждением того, что это не дурной сон и я не проснусь сейчас, удивляясь своей безумной фантазии. Я сижу в гостиной, мои мысли несутся с такой скоростью, что я не успеваю ничего обдумать. Это ошибка, вот и все. Я знаю это, и мне просто нужно сделать так, чтобы и все остальные увидели это. Я — медсестра. Я исцеляю людей. Я вселяю в людей покой. Я исправляю то, что идет не так. Я могу исправить и
В кармане жужжит телефон. Смотрю на номер — профсоюзный адвокат.
— Рут, — говорит он, когда я отвечаю, — надеюсь, я не слишком поздно.
Я чуть не рассмеялась. Можно подумать, я смогу сегодня заснуть!
— Почему Департамент здравоохранения лишил меня лицензии?
— Из-за подозрения в халатности, — объясняет он.
— Но я ничего плохого не сделала. Я проработала там двадцать лет, и они все равно могут меня уволить?
— Есть вопрос поважнее увольнения. На вас завели уголовное дело, Рут. Государство считает вас виновной в смерти этого ребенка.
— Не понимаю, — говорю я, и слова режут язык, как ножи.
— Они уже созвали большое жюри. Мой вам совет: наймите адвоката. Это не мой профиль.
Наверное, я сплю. Этого просто не может быть.
— Моя начальница сказала мне не прикасаться к младенцу, и я не прикасалась, а теперь меня за это наказывают?
— Государство не волнует, что сказал ваш руководитель, — отвечает профсоюзный адвокат. — Государство видит мертвого ребенка. Они нацеливаются на вас, потому что считают, что вы не справились как медсестра.
— Вы ошибаетесь, — качаю я головой в темноте и произношу слова, которые держала в себе всю жизнь: — Они нацеливаются на меня, потому что я
