Поднялись по лестнице. Александр Константинович быстро открыл дверь и пропустил вперед Рената. Номер был просторный. На одного. Остальные расположились по двое, по трое. Ренат делил комнату с румяным Гошей, самым младшим из компании гениев.
Маленький, плотный, розовощекий, он был преисполнен какого-то невероятного энтузиазма. Прямо-таки отчаянной экстатики и восторга. В первый же вечер поведал, как он, Гоша, талантлив. Как о нем высоко отзываются знаменитости и просто известности. Ренат покорно выслушал имена Евтушенко, Вознесенского, Коржавина, Самойлова,
Трифонова, Окуджавы, Межерова, Аксенова, Смелякова, Винокурова, Аксенова, Ахмадуллиной, Некрасова, Горбаневской, Синявского, Битова, Нагибина, Каверина, Катаева, Кузнецова, Бродского, Межелайтиса, Айтматова, Тарковского, Рейна. Потом, озорно глянув на Рената, сообщил, что родной отец заразил его гангреной, посему он питает неодолимую неприязнь к родителю.
– Гангрена вроде бы незаразная, – неуверенно предположил Ренат.
– Заразил, заразил, – весело посверкивая глазами, настаивал Гоша.
И стремительно уносился, оставляя Рената в полнейшем недоумении и неком уважительном молчании по причине всего ему поведанного. Возвращался и продолжал в том же темпе, перемежая рассказ строками своего письма, подтверждающими либо несомненные поэтические достоинства автора, либо несомненную истинность описываемой ситуации. Губительная для его семейства гангрена больше в разговоре не возникала. Ренат буквально ошалел, едва поспевая поворачивать голову в направлении очередного исчезновения Гоши.
Александр Константинович нашел плотную нижнюю рубашку, заставил Рената снять свою неказистую и аккуратно помог ему натянуть толстую облегающую майку с длинными рукавами на уже подрагивающее и поеживающееся обнаженное юношеское тело. Это что-то напомнило Ренату. Однако ни реальность времени, места, ни действующие лица никак не всплывали в сознании. Ренат даже поморщился.
– Что, неудобно? – забеспокоился Александр Константинович. Молча и оглядываясь постояли, оставшись вполне удовлетворены проведенной операцией. – Теперь что-нибудь себе, – порылся в вещах и достал небольшую, достаточно коротенькую, но красивую, изящного покроя легкую светлую замшевую курточку. На голову прикрепил какое-то странное сооружение – среднее между кепкой и тюбетейкой.
Вышли из гостиницы. Было достаточно поздно. Сумрачно и тихо. Ренат давно уже, со времени своего обитания в Тарусе, отвык от такой полнейшей обволакивающей и забивающейся в уши томительной тишины. Шли молча. Даже не взглядывая друг на друга. Александр Константинович уверенно вел какими-то вполне ему известными проулками в известном направлении. Время от времени отстраненно-резким движением поправлял на голове свое шляпное сооружение. Миновали центральный район с более-менее солидными двух-трехэтажными домами и теперь шли беспрерывным тоннелем, образуемым возвышающимися с обеих сторон высокими заборами многочисленных, упрятанных в глубине невидимых частных домиков. Доносились звуки наличествовавшей укрытой жизни. Видимо, там ставили на плиту какие-то кастрюли и сковородки с недурными кушаньями. Впрочем, вполне известными. Что могло быть там неожиданного и экзотического? Да ничего. Картошка, огурцы, помидоры. Какой-нибудь шмат какого-нибудь мяса. Если доставало денег на его покупку либо оставалось от продажи собственного. Доставали из холодильника щи. Тоже ставили на огонь. До наших странников доносился знакомый щекочущий ноздри запах этого повсеместноизвестного, всемирно-знаменитого блюда. Выставляли на стол огромную вязаную корзинку хлеба. Естественно, водочка. Может, вино, пиво, запивка какая-нибудь. Ренат припомнил, что приехали они в пятницу вечером. Хотя все это могло быть, было, подавалось и выпивалось в огромном количестве независимо от дней недели, месяца, года, погоды, сезона, власти и стояния планет. Это всякий знает. Разве что иностранцу в диковинку. Дополним ему, что, напившись, наевшись, покачиваясь, неверными шагами переступая невысокий стоптанный порожек, спускались по словно обгрызенным каким-то огромным местным не улавливаемым зверем четырем ступенькам сизоватого крыльца – помочиться. Да ведь и скотинку надо покормить на ночь. Дверцы проверить, чтобы ласка ночью курочкам слабую шейку не перекусила. Хоть и пьяненькие, а не забывали. Как подобное забудешь? Ученые отмечают, что профессиональные навыки и привычки отмирают последними. Исчезает память, рушится нравственная основа человека, рушится сам человек, а профессиональные навыки живут, как такие вот самоотдельные существа в руках и ногах разрушаемых индивидов.
Помню, во время недолгой работы на конвейере одного советского автогиганта я с неким восторгом и ужасом наблюдал подобное не единожды. Идет такой вот страдалец-победитель по гигантскому порталу цеха, шатаясь из одной его немалой стороны в другую. Ни ног, ни головы не держит. Не придает правильности и какой-либо осмысленности направлению своего движения. Подводят несчастного к станку. Берет он в руки всякие там рычаги-уключины и как ни в чем не бывало начинает производить сложнейшие манипуляции и тончайшие операции, требующие миллиметровых допусков и ограничений. Чудо, да и только!
Да, что еще надо сделать хозяевам, перед тем как окончательно отойти к тяжелому и неосвежающему сну? Собаку из дома во двор выгнать, чтобы свое дело знала. Да все одно – забьется в будку и проспит до утра. Тоже ведь – не дура. Детишек утихомирить, прикрикнуть, разогнать по койкам, потушить свет. Это уже дело женщин, по мере сил трезвых и ответственных. И самим на боковую.
– Я из здешних мест, – заметил Александр Константинович, поправляя шапочку. – Правда, жил недолго. Лет до пяти. Родителей перевели. Так и до Москвы добрался. В детстве на речку бегали. ПодИльино. Здесь у Ильиных дом стоял. – И снова поправил шапочку. Ренат внимательно посмотрел на нее. – Подарок, – пояснил Александр Константинович, снова на мгновение приложив к подарку резко вздернувшуюся руку. – Художницы подарили. Сестры.
Ренат ясно представил, как тихо улыбающиеся сестры приближаются к Александру Константиновичу. Огибают, легко касаясь своими пластичными, почти пластилиново-скользкими телами. Заходят сзади с двух сторон. Поднимают вверх лица и мягкими руками надевают это сооружение на его голову. Ренат
