бросались в жар пылающей Ренатовой пещеры. Его опять охватывала крупная, прямо лошадиная дрожь от прикосновения к истончавшей и мучительно чувствительной коже их матовой мягкой прохлады. Он даже будто бы бросался бежать. Они прижимали его к себе, оплетали ногами и руками. Он бился, бился и стихал.
– Ну, Ренатик, Ренатик! – шептали они прямо в его уши. – Ну, потерпи, – прохладные ладони покрывали его пылающий лоб, медленно умеряя полыхание. Сестры изредка высовывали руки из-под одеяла, стряхивая на пол сгустки жара. Они виделись как большие золотые шары, наподобие крупных астр. Влажный воздух вскипал белыми клубами пара и по тонким линиям еле ощущаемых сквознячков устремлялся в щели неплотного строения наружу.
– Вот и хорошо. Вот и хорошо, – как заклинания шептали два серебристых голоса. Ему, действительно, становилось лучше. Сестры плотнее прижались к Ренату и разом замерли. И, как показалось, просочились внутрь.
– Мы пошли, – прошептали они, выскальзывая из-под одеяла.
Он заснул и проспал примерно двое суток. Когда открыл глаза, было светло и прохладно. Он попытался приподняться, но тут же обессиленный рухнул на подушку. Подождал, подготовился и медленно поднялся на локтях. Голова кружилась. Слабость тяжелой прохладной водой налила все его тело. Изба была пуста, но чисто прибрана.
– Марта, – позвал он. Никто не откликнулся.
Снова уснул. Под вечер уже в достаточно густых сумерках в избу вошла плотная женская фигура. Застыла посреди комнаты и смутно темнела на фоне слабо освещенного окна. Ренат следил за ней. Она не обращала на него внимания. Тяжело ступая по скрипящим половицам, бродила из угла в угол, будто отыскивая что-то или приглядывая за чем-то.
– Марта, – позвал Ренат. Никто не отозвался. Застыв в темном непроглядываемом углу, словно о чем-то тяжело задумавшись или решая что-то непомерно важное, неразрешимое, она качалась из стороны в сторону. Затем вышла. Ренат снова заснул.
Наутро, открыв глаза, он увидел уже Марту, сидящую за столом.
– Кто это был? – спросил Ренат.
– Ты о ком?
– Какая-то баба тут бродила.
– Откуда мне знать, какие бабы ходят к тебе в мое отсутствие, – отвечала она с неким шутливым неудовольствием.
– А сестры?
– Понятно. Тебе только сестер не хватает. Тебе их вечно не хватает. – Она шумно встала из-за стола, взяла тарелку и вышла на крыльцо. Послышалось позвякивание рукомойника, прикрепленного к наружной стенке крыльца. Ренат лежал, глядя в потолок, пытаясь припомнить. Но мысли мгновенно ускальзывали от него. Правда, теперь нисколько не вовлекая его в свое стремительное улетание.
Ренат поглядывал на бессмысленные часы. Он стал даже сомневаться – а было ли? Действительно ли в пустынной лаборатории он так долго и мучительно разговаривал с Николаем? Подымавшаяся за спиной вода достигла почти уровня гранитного ограждения. Под легкими налетаниями ветра она мелкими извилистыми струйками перехлестывала парапет и проливалась на тротуар. Матерчатая куртка на спине, в которой Ренат стоял, прижавшись к парапету, уже промокла. Промокли и ботинки. Надо было уходить. Но в то же самое время уходить было нельзя. И он не уходил.
На том и завершилось.
Рассказывали про Рената разное. Хотя кто мог что-либо с уверенностью утверждать? Рассказывали ведь с его же собственных недостоверных слов. Перевирая и переделывая. Передавали другим, которые, в свою очередь, переваривали и перевирали, адресуя следующим. Ну, как оно и бывает. Вы же лучше меня знаете. Но и правда, что при достаточно длинном ряде последовательных перестановок, в соответствии с пресловутой теорией вероятности могущих происходить в обоих направлениях, половина из всего перевранного или упущенного являлась как бы исправлением и восстановлением. И выходила в результате вроде бы даже и абсолютная неприкрытая правда, выстроенная эдаким обратным ходом. Выстраивалась на удивление истинная картина происходившего. Но это в неулавливаемом ряду последований, выходящих за пределы слабой человеческой жизни.
А так-то, конечно, народ, подлец, врет в самых непредсказуемых направлениях, пренебрегая простейшими и неинтересными. Диву можно даваться, в какие неведомые и непредставимые дали улетает мысль и воображение свидетелей. Вот вроде бы только что никого не было, ан нет, уже первый попавшийся и утверждает:
– Я шел там, по меже. Вон, там, видишь? Нет, нет, правее. Ага, вон там. А они тут, – возбужденно тараторит сморщенный, какой-то даже перекрученный мужичонко в кое-как заправленной в повытертые брюки рубашке немаркого цвета. Когда открывает рот, от него приятно потягивает спиртовой составляющей в общем-то невинного, почти стерилизованного дыхания. – Гляжу, летит.
– Что летит?
– А хуй его знает.
– Может, и не летит, а? – допытывается другой, въедливый расспрашивающий с прыгающей во рту сигаретой «Мальборо».
– Может, и не летит, – тут же соглашается ничуть не расстроившийся мужичок. – Точно, не летит. – И уходит, оглядываясь. Как-то так криво убредает
