– А мы можем, хм, понаблюдать за этим, если нам захочется? – спросил белокурый детектив.
– Я хочу посмотреть, я хочу посмотреть, – затянул широкоплечий детектив с густыми усами.
– Кто хочет, может сесть в кабине вместе с мистером Андерхиллом и мистером Рэнсомом, – сказал Фонтейн, стараясь, чтобы голос его звучал как можно многозначительнее.
– Сообщите нам время, – сказал детектив, сидящий в другом конце комнаты, тот самый, который советовал Фонтейну не терять головы. Это был худощавый мужчина с кожей цвета некрепкого кофе и почти интеллигентным ироничным лицом. Единственный из присутствующих в комнате, он сидел за столом в пиджаке от костюма.
– Мои коллеги немного похожи на вампиров, – сказал Фонтейн, обращаясь ко мне.
– Эти парни напоминают мне Вьетнам, – сказал я.
Что-то внутри Фонтейна вдруг едва заметно переменилось.
– Так вы были там? Там и познакомились с Рэнсомом?
– Я встретил его там, но знал еще с Миллхейвена.
– Вы тоже учились в Брукс-Лоувуд?
– В Холи-Сепульхре, – ответил я. – Я вырос на Шестой южной улице.
– Наш Бастиан тоже из этого района.
Бастиан оказался тем самым падшим ангелом с белокурыми волосами и широко посаженными голубыми глазами.
– Я ходил на спортивные обеды в вашу школу, – сказал он. – Когда играл в футбол за приют святого Игнация. Я помню вашего тренера. Любопытная личность.
– Христос никогда не пропустил бы мяча, – произнес я, имитируя речь тренера.
– Христос стоял на воротах, – подхватил Бастиан, хватаясь рукой за сердце и указывая пальцем куда-то вдаль.
– В душе его жила воля к победе. Он знал, что все против него, но он также знал, что к концу дня победа останется за ним, – я знал эту речь куда лучше Бастиана, так как в течение трех лет мне приходилось слушать ее почти каждый день.
– Добродетель – подхватил Бастиан. – Добродетель что?
– Добродетель – могучий...
– Могучий огонь, – завопил детектив. Теперь он напоминал мистера Скунхейвена гораздо больше, чем я.
– Да, так все и было, – сказал я. – В нагрузку к гамбургерам и гавайскому пуншу.
– Что ж, теперь, когда мы готовы приступить к допросу, – прервал нас Фонтейн, – Бастиан, выведи Драгонетта из камеры и помести его в номер первый. Все остальные, кто хочет посмотреть, могут собираться и идти.
В этот момент я понял вдруг, что он вовсе не пытался оставить меня позади, когда бежал по лестнице. Просто предстоящий допрос так возбуждал Фонтейна, что ему не терпелось приступить как можно скорее.
Фонтейн двинулся к двери, за ним последовали чернокожий детектив и здоровяк с пышными усами. Бастиан вышел из комнаты через боковую дверь и пошел по узкому коридору, который я мельком заметил, когда шел сюда.
Мы все направились в центральную часть здания. В коридоре было немного прохладнее, чем в кабинете.
– Сначала самое главное, – сказал Фонтейн, входя в комнату с открытой дверью. Люминесцентное освещение высвечивало два стола и множество разномастных стульев. Трое мужчин, пьющих кофе за одним из столов, подняли глаза на Фонтейна.
– Ты был в больнице? – спросил один из них.
– Только что вернулся. – Фонтейн подошел к одному из кофейных автоматов, взял из стопки плотный бумажный стаканчик и налил себе кофе.
– Как Мангелотти?
– Мы можем потерять его, – он отхлебнул из чашки.
Я тоже налил себе кофе.
На дальней стене буфета висел огромный прямоугольник белой бумаги с какими-то именами, написанными красным и черным маркером. Она была поделена на три части – три смены дежурств отдела по расследованию убийств. Первой сменой командовал лейтенант Маккендлесс. В этой смене было двое сержантов – Майкл Хоган и Уильям Грейдер. Из списка имен, написанных красным и черным под фамилией Хогана, мне бросилось в глаза одно – Эйприл Рэнсом. Оно было написано красным.
Двое наших спутников тоже налили себе кофе и представились. Чернокожего детектива звали Уилер, а усатого здоровяка – Монро.
– Знаешь, чем меня больше всего раздражают эти люди, собравшиеся снаружи? – спросил Монро. – Если бы они хоть что-то соображали, то кричали бы «ура» по поводу того, что мы засадили наконец этого парня за решетку.
– Ты хочешь сказать, что тебе нужна благодарность? – спросил Фонтейн, допив вторую чашку кофе и выходя из буфета. – Единственное, что могу
