влаги, на груди расплывались амебовидные пятна пота.
– Он был особенно зол, – продолжал я, – потому что до этого какой-то парень посидел немного на его лужайке, прежде чем отправиться в больницу.
Рэнсом посмотрел на меня испуганным взглядом оленя, заметившего в лесной чаще охотника.
– Мне очень жаль, что я втянул тебя в этот кошмар, – сказал он.
– Я думал, Алан Брукнер был твоим героем.
– В последнее время у него серьезные проблемы.
– Он не знает даже, что на Эйприл напали?
Кивнув, Джон засунул руки в карманы.
– Буду очень рад, если ты мне подыграешь. Я просто не могу сказать Алану, что Эйприл нет в живых.
– А он не прочитает об этом в газетах?
– Маловероятно, – твердо произнес Рэнсом.
На углу следующего квартала стоял большой трехэтажный дом из красного кирпича с окном-фонарем над дверью и рядом симметричных окон с декоративными углублениями по обе стороны от нее. На лужайке росли огромные дубы, траву между ними заглушили доходившие до колен сорняки.
– Никак не соберусь сделать что-нибудь с газоном, – пожаловался Рэнсом.
Из травы торчали то здесь, то там свернутые в трубочки пожелтевшие старые газеты, некоторые лежали здесь так долго, что напоминали декоративные бревна из папье-маше, которые лежат иногда в электрокаминах.
– Здесь не слишком чисто, – продолжал оправдываться Джон. – В прошлом году мы наняли Алану экономку, но она уволилась незадолго до того, как Эйприл попала в больницу. А я не мог... – Он пожал плечами.
– Он никогда не выходит на улицу? – спросил я.
Рэнсом покачал головой, затем, взглянув на дверь, закрыл лицо руками. После этого он достал большую связку ключей и долго гремел ими, прежде чем нашел тот, который был ему нужен. Повернув его в замочной скважине, Рэнсом открыл дверь и громко сказал.
– Алан? Алан, я здесь, и я привел с собой друга.
Войдя внутрь, он сделал мне знак следовать за ним.
Я прошел по толстому серому персидскому ковру, забросанному нераспечатанными письмами. Неаккуратные стопки книг и журналов лежали в прихожей повсюду, между ними была расчищена узкая тропинка, ведущая к подножию лестницы. Нагнувшись, Джон подобрал с ковра несколько писем и пошел дальше.
– Алан? – покачав головой, Джон бросил письма на кожаный диванчик в гостиной.
На длинной стене напротив меня висели картины маслом с изображением английских семейств перед уютными сельскими домиками. Остальные три стены занимали стеллажи с книгами, книги лежали также на большом розовом индийском ковре, занимавшем центр комнаты. На камине и на столике с кожаной крышкой, стоявшем возле дивана, валялись разорванные пополам книги, страницы машинописных работ, а также стояло множество тарелок с засохшей яичницей, зачерствевшим хлебом и заветрившимися сосисками. Везде горел свет. В этой комнате было что-то такое, от чего у меня защипало глаза, словно я плыл в хлорированной воде.
– Ну и бардак, – сокрушался Джон. – Все было бы нормально, если бы не уволилась экономка. Посмотри-ка, он опять рвет рукописи.
На ботинках Рэнсома клочьями висела серая пыль.
Я уловил слабый, но отчетливый запах экскрементов.
И тут откуда-то сверху раздался хрипловатый мужской голос.
– Джон? Это ты, Джон?
Рэнсом устало посмотрел на меня и крикнул в ответ:
– Я здесь, внизу.
– Внизу? – Голос Алана Брукнера звучал так, словно внутри у него был встроенный мегафон. – А я что – звонил тебе?
– Да, звонил, – лицо Рэнсома вдруг как-то словно обвисло.
– Ты привез с собой Эйприл? Мы должны отправляться в путешествие.
На лестнице послышались шаги.
– Не знаю, готов ли я к этому, – в отчаянии прошептал Рэнсом.
– С кем ты там разговариваешь? – спросил Алан. – С Грантом? Грант Хоффман здесь, с тобой?
В комнату вошел высокий старик с, длинными седыми волосами, одетый в одни лишь трусы с подозрительными желтыми пятнами на них. Его локти и колени выглядели почему-то слишком большими для этого тощего тела, словно узлы на сучьях огромных деревьев. Грудь его также покрывали курчавые седые волосы, а на щеках виднелась щетина. Если бы он не был сгорблен, то был бы примерно моего роста. От старика исходил неприятный кисловатый
