– Делайте, что хотите, – от Брукнера снова повеяло болью и яростью. – Будут похороны? Я обязательно пойду на них. – Он изо всех сил старался сдержать слезы. Снова сверкнули глаза Минотавра. – Давайте же, расскажите мне.
– Похороны завтра. В час в бюро братьев Тротт. Ее кремируют.
Черты старика снова исказила гримаса. Закрыв лицо руками, он уперся локтями в колени и громко зарыдал. Рубашка его была серой от пыли и черной вокруг воротничка. От него исходил кислый запах немытого тела, едва различимый за вонью фекалий. Старик перестал плакать и вытер рукавом нос.
– Я знал это, – сказал он, поднимая на меня глаза с распухшими розовыми веками.
– Да.
– Поэтому я и забрался туда. – Он стер слезы с серебристо-белых бакенбард. Старик выглядел растерянным. – Эйприл собиралась взять меня с собой в... забыл, как называется это место. – Глаза его снова стали вдруг злыми, все тело затряслось от бесплодной попытки скрыть свое горе.
– Она собиралась сводить вас куда-то?
Он замахал руками в воздухе, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему.
– А зачем вам понадобилось это, – я указал на кучу полотенец.
– Импровизированное изголовье. Я не могу все время таскаться наверх, вот и пришлось набросать здесь полотенец.
– У вас есть где-нибудь лопата?
– Думаю, в гараже, – ответил старик.
Я нашел угольную лопату в гараже, притулившемся под одним из огромных дубов. Еще здесь были грабли, старая газонокосилка, пара сломанных ламп и кипа картонных коробок. У дальней стены стояли какие-то картины в рамах. Я наклонился за лопатой и тут заметил на бетонном полу поверх пятен ржавчины какую-то жидкость, разлитую совсем недавно. Потрогав лужицу, я понюхал палец. Должно быть, это была тормозная жидкость.
Когда я вернулся в кухню, Алан сидел, привалившись к стене и держа перед собой черный мешок для мусора. Выпрямившись, он встряхнул пакет.
– Я знаю, это выглядит некрасиво, но уборная не работает.
– Я посмотрю, в чем там дело, когда мы выберем из дома эту дрянь.
Старик открыл мешок, а я начал орудовать лопатой. Потом я завязал мешок и положил его внутрь еще одного мешка, прежде чем засунуть в мусорный бак. Пока я занимался полом, Алан Брукнер рассказал мне два раза в одних и тех же выражениях, как на первом курсе в Гарварде, проснувшись однажды утром, обнаружил, что его сосед по комнате мертв. Пауза между двумя рассказами составляла не больше пяти минут.
– Интересная история, – сказал я, серьезно опасаясь, что сейчас он начнет рассказывать в третий раз.
– А вы когда-нибудь видели вблизи смерть? – спросил старик.
– Да, – сказал я.
– И как это было?
– Во Вьетнаме я сначала оказался в похоронной команде. Нам надо было сличать имена на табличках, прикрепленных к мешкам с трупами.
– И какое впечатление это на вас произвело?
– Это трудно описать, – сказал я.
– Джон, – сказал Алан. – Ведь с ним случилось там что-то странное?
– Насколько я знаю, он оказался под землей с множеством трупов. Его объявили убитым во время военных действий.
– И как это повлияло на него?
Я закончил убирать с пола, слил в раковину грязную воду и, наполнив ее мыльной водой, стал мыть тарелки.
– Когда я последний раз видел Джона во Вьетнаме, он сказал мне: «Все на земле сделано из огня, и имя этому огню – Время. И пока ты знаешь, что стоишь посреди огня, все разрешено. Потому что в центре пожара всегда находится семя смерти».
– Неплохо, – прокомментировал Алан.
Я поставил на полку последнюю тарелку.
– Пойдемте посмотрим, не смогу ли я починить ваш туалет.
Я открывал по очереди все двери, пока не нашел в чулане вантуз.
Алан постарался помочь мне вымыть пол в туалете. В корзине рядом с унитазом валялись мятые одноразовые полотенца. Я стал прокачивать вантузом, и из трубы вылез комок того, что было когда-то писчей бумагой. Я подцепил ее вантузом и препроводил в корзину.
– Держите вантуз прямо здесь, Алан, – сказал я. – И не забывайте использовать, если снова произойдет засор.
– О'кей, о'кей, – он немного приободрился. – Эй, я ведь смешал кучу «кровавых Мэри». Почему бы нам не выпить немного?
– Один, – сказал я. – И не для меня – для вас.
Когда мы вернулись в кухню, Алан достал из холодильника большой кувшин и налил себе, не пролив ни капли. Потом он опустился на стул и стал
