дом, он был единственным на всей улице. А кругом – поля.
Постепенно мы с Джоном узнали, что они приехали в Миллхейвен из Югославии, где сразу после женитьбы сдавали туристам комнаты, пока Дэвид учился в университете. Санчана перебрались в Америку перед самой войной. Дэвид выучился на бухгалтера и получил в конце концов работу в «Глакс корпорейшн».
– "Глакс корпорейшн"? – я вспомнил, как Тереза назвала Драгонетта парнишкой. – Тогда вы должны были знать Уолтера Драгонетта.
– Он пришел ко мне в отдел за год до того, как я ушел на пенсию, – сказал Дэвид. Мне не хотелось задавать ему вопросы, которые обычно задают в таких случаях человеку, лично знавшего ставшую известной личность. Джон, видимо, был того же мнения, потому что на несколько секунд в машине воцарилась тишина.
– Дэвид был потрясен, когда узнал обо всем, – нарушила молчание Тереза.
– Он нравился вам? – спросил я.
– Когда-то мне казалось, что Уолтер мне нравится, – он откашлялся. – У него были манеры воспитанного молодого человека. Но через три-четыре месяца у меня возникло такое ощущение, что Уолтер словно не существует. Тело его было здесь, он был безукоризненно вежлив, хорошо работал, хотя иногда задерживался, но в то же время словно отсутствовал.
Мы проехали мимо низенькой ратуши из красного кирпича. Вдали виднелся холм, давший название городку.
– Вам никогда не приходило в голову, что такие люди очень страдают? – спросила Тереза.
Вопрос ее показался эхом одной из моих собственных мыслей. Едва она заговорила, я знал, что согласен с ней.
– Нет, – сказал ее муж. – Он был неживой. А неживой человек не способен ничего чувствовать.
Я посмотрел на отражение Терезы в зеркале заднего вида. Она как раз повернулась к мужу, и ее изящный профиль был словно изображение на монете. Она нашла глазами в зеркале мои глаза. Я вдруг ощутил, что мы чувствуем одно и то же.
– О чем вы думаете, мистер Андерхилл?
Я отвел глаза, чтобы посмотреть на соседние машины, прежде чем свернуть на стоянку у маленького торгового центра.
– Мы видели часть допроса Драгонетта, – сказал я. – Он говорил, что его изнасиловал в детстве сосед. Так что он действительно много страдал в детстве.
– Это не оправдывает его, – сказал Дэвид.
– Конечно, нет, – вздохнула Тереза. – Не оправдывает.
Я поставил машину на стоянке, и Дэвид с Терезой обменялись несколькими репликами на том же самом языке, что и в гараже. Тогда мне казалось, что это немецкий, теперь же я знал, что они разговаривают по-югославски.
Мы вылезли из машины.
– Если содержание этого разговора носит интимный или секретный характер, – сказал Джон, – пожалуйста, сохраните его в тайне, но все же мне очень интересно, о чем это вы сейчас разговаривали.
– Мы... – Дэвид осекся и беспомощно поднял руки.
– Мой муж сказал, что, как ни ужасно, мы знали на своем веку двух убийц. Дело в том, что, когда мы жили над мистером Бандольером, он убил свою жену.
7
– Мы не знали, что делать, – продолжала Тереза. На столике перед нами дымились чашечки кофе. Мы с Терезой сидели у окна, выходящего на стоянку, а Джон и Дэвид – напротив друг друга. – Мы так боялись этого человека. Дэвид прав – он был как нацист, только подвизался не в политике, а в личной жизни. А мы так недавно жили в Америке, что думали, будто он может засадить нас в тюрьму, если мы обратимся в полицию. Мы жили в его доме, и мы не знали, какие права он имеет по отношению к нам.
– Он был таким злым, – вставил Дэвид. – Всегда кричал, орал.
– Уж теперь-то мы знали бы, что делать, – сказала Тереза. – Но теперь нам уже никто не поверит.
– У вас нет никаких сомнений в том, что Бандольер убил свою жену?
Дэвид энергично покачал головой, а Тереза сказала:
– Хотелось бы мне, чтобы мы могли в этом сомневаться. – Она сделала глоток кофе. – Его жену звали Анна. Она была красивой женщиной. Пышные белокурые волосы. И при этом очень тихая и застенчивая. Бандольер не хотел, чтобы она с кем-то общалась. Боялся, что люди узнают, как он бьет ее, – глаза наши снова встретились. – Особенно по выходным, когда напивается.
