Я подумал о рукописи Эйприл Рэнсом.
Глен смотрел на меня опухшими красными глазами.
– Никто не может играть так, как играл он. Я иногда стоял с открытым ртом и слушал то, что он вытворяет. Этот парень был мне как сын, понимаете? Я играл со многими пианистами, и многие из них играли прекрасно, но не один, кроме Джеймса, не вырос под моим крылышком. – Допив виски, он со стуком опустил стакан на стол. – Джеймс играл так восхитительно – но вы никогда не слышали его, вы не знаете.
– Мне очень хотелось бы узнать, – сказал я.
– Джеймс был как Хэнк Джоунс или Томми, но никто не слышал его, кроме меня.
– Вы хотите сказать, что он был как вы?
Глен буквально буравил меня глазами. Затем он кивнул.
– Жаль, что я не могу поехать с ним в Ниццу. Не смогу снова смотреть на мир его глазами.
Он снова плеснул себе виски, а я внимательно оглядел комнату. Везде видны были следы беспорядка. Телескоп был повернут до упора вверх, пластинки и диски разбросаны по полу, конверты от пластинок покрывали восьмиугольный столик. Смятые индейские коврики были засыпаны пеплом.
Пластинка закончилась.
– Если хотите что-нибудь послушать – поставьте, – сказал мне Глен. – Я сейчас вернусь.
Он подвинул к себе коробочку, а я сказал:
– Вы у себя дома и можете делать что хотите.
Пожав плечами, Гленрой открыл коробочку. В углублении возле крышки лежали две двухграммовые бутылочки – одна пустая, одна наполовину полная – а рядом с ними – соломинка. В середине коробочки лежали мешочек со стеблями марихуаны и разные сорта папиросной бумаги. Гленрой открыл одну из бутылочек, высыпал на зеркальную поверхность немного белого порошка и стал вдыхать его через соломинку.
– Не хотите? – спросил он меня.
– Я давно бросил.
Он закрыл бутылочку и снова положил ее в углубление.
– Я пытался связаться с Билли, но нигде не смог его найти.
Гленрой закрыл коробочку и наконец-то впервые за вечер посмотрел на меня почти дружелюбно.
– А Том тоже балуется кокаином? – спросил его я.
Гленрой хитро улыбнулся.
– Том давно уже не занимается ничем подобным. Этот хитрый кот даже не пьет. Он только делает вид, что накачивается целыми днями и ночами, а на самом деле едва подносит стакан к губам. Он очень странный человек. Когда у Тома такой вид, будто он вот-вот заснет, знаете, что он на самом деле делает? Он работает.
– Я заметил это прошлой ночью, – сказал я. – Он действительно пил всю ночь один стакан виски.
– Хитрая бестия, – встав, Гленрой подошел к проигрывателю, снял пластинку Айка Квебека, засунул ее в конверт. – Дюка, я хочу немного Дюка. – Он ходил вдоль полок, пока не нашел пластинку Дюка Эллингтона. Поставив ее на проигрыватель, Глен подкрутил ручку громкости усилителя.
– Не думаю, что вы пришли сюда просто послушать мои пластинки, – сказал Глен.
– Нет. Я пришел сказать вам, кто убил Джеймса Тредвелла.
– Вы нашли этого негодяя! – Лицо его просветлело. Гленрой уселся на стул, взял из пепельницы дымящуюся сигарету и внимательно посмотрел на меня сквозь клубы дыма. – Так расскажите же мне об этом.
– Если бы Боб Бандольер постучал поздно вечером в дверь Джеймса, тот впустил бы его?
– Конечно, – кивнул Гленрой.
– А если бы Бандольеру не хотелось стучать, он проник бы в номер и без этого.
Глаза Брейкстоуна расширились.
– Что вы пытаетесь мне сказать?
– Гленрой, Джеймса Тредвелла убил Боб Бандольер. И ту женщину, и Монти Лиланда, и Штенмица. Его жена умерла, потому что он избил ее до полусмерти, а Боб разозлился, потому что Рэнсом уволил его, когда он попросил отпуск, чтобы ухаживать за женой. Он убил всех этих людей, чтобы разрушить репутацию отеля.
– Вы говорите, что Боб убил всех этих людей, а потом как ни в чем не бывало вернулся сюда и продолжал работать?
– Именно так. – Я рассказал ему, что узнал от Терезы Санчана, внимательно наблюдая за его реакцией.
– Розы? – переспросил он, когда я закончил.
– Розы.
– Не знаю, верю ли я во все это, – Брейкстоун с улыбкой покачал головой. – Я встречал Боба Бандольера каждый день – почти каждый день. Он
