Я смотрела на фотографии, но искала ее, Анну. От любопытства кошка сдохла, но я-то не кошка. Они учились в одном классе, но ее не было в его детстве, ее не было на тех немногих классных фотографиях, что я нашла в альбомах. Я всмотрелась в каждое лицо, обведенное в овал. 9 «А», 10 «А» класс – и ни одной Анны: ни красивой, ни даже страшненькой. Вот мой Игорь в институте. На нем белый халат, мой Малдер совсем юн – не больше восемнадцати. У него юношеские усы, это невероятно смешно. В альбоме также есть фотографии с каких-то вечеринок, и я гадаю, мучаясь от ревности, где тут Анна. Нет никого, о ком можно было бы сказать: «она была безумно красивой». Какие-то люди в белых халатах, наверное коллеги. Может быть, Анна- Клементина и стерла Малдера из своей жизни и памяти, но он, теперь я была в этом уверена, тоже поработал над своими фотоальбомами.
Игорь спал, я слышала его глубокое, ровное дыхание. Я сидела в двух шагах от него, тихо перелистывая страницы, узнавая, пуская в свою память образы людей из его прошлого и настоящего. У него не было братьев и сестер, он был один у родителей. Я не могла представить себе, как это – расти одному.
Ни одной фотографии Анны. Игорь уничтожил их после того, как она уехала? В последнем, маленьком альбоме было несколько пустых отделений посреди других фотографий. Наверное, Игорь достал их и выкинул или сунул куда-то между книг – там, во Владивостоке, не для того, чтобы досадить этой Анне, а просто для того, чтобы не видеть ее лица. Если бы Анну показали вдруг в новостях по телевизору, Апрель наверняка так же, как и я, одеревенел и испытал бы трудности с дыханием. Он тоже очень сильно любил, но не меня.
Я почти уже закрыла альбом, думая о том, чтобы пойти и сварганить себе кофейку с молоком, ведь спать в пять утра было совершенно бессмысленно, но тут почти в конце последнего альбома я наткнулась на то, что искала. Я увидела Анну.
Глава 12
Многие знания – многие печали… и проблемы
Я не знала, зачем мне это. Любопытство не нуждается в оправданиях, ему не нужны причины и цели. Познание – самоцель настолько всепоглощающая, что не стоит недооценивать его жажду в человеке, которого всю жизнь приучали к тому, чтоб зарисовывать белые пятна на карте и искать ответы на поставленные вопросы.
Я не думаю, что Игорь осознавал, что все-таки одна фотография Анны осталась в его тщательно отсортированной коллекции, затаилась там, где он мог меньше всего ожидать, – в одном из самых «свежих» его фотоальбомов. Да и сама фотография явно была сделана в один из последних визитов Игоря к родителям во Владивосток. На фотографии дружная семья и какие-то неопознанные родственники-друзья праздновали на даче что-то всенародное, всероссийское, если судить по украшениям на стенах. Скорее всего, Новый год. Может быть, даже этот Новый год. Я легко узнала сухопарую маму- жирафиху, хотя на этой фотографии она была значительно старше, ее лицо стало острее, морщинистее. На ней была теплая безразмерная кофта – такие не носят на людях, такие отвозят на дачу. Они и были на даче, потому что таких пространств, таких потолков не бывает в квартире. Папа-жираф тоже несколько изменился за прошедшие годы: он прибавил чуть-чуть в области талии, и его лицо чуть «поплыло», потеряло контуры, однако он оставался весьма привлекательным мужчиной для своих лет.
Хочешь узнать, как твой любимый будет выглядеть через много лет, посмотри на его отца. Но я смотрела не на папу Игоря, а сквозь него, за его спину. Я смотрела на Анну. Я была почти уверена, что это она.
Дача у родителей моего Апреля была с камином, с деревянной лестницей и диваном, прислоненным к стенке с перилами, уходящими вверх. Семья сидела и частично стояла около дивана, но все это легко поместилось на фотографии, что говорило о размере помещения в целом – снимали наверняка с другого конца комнаты. Вещи на даче родителей Апреля были старыми, с историей – это мне очень понравилось. Их явно копили и собирали много лет. Дом смотрелся неожиданно цельным, несмотря на отсутствие какого бы то ни было ярко выраженного стиля или дизайна. Это не был «Прованс» или кантри, не контемпорари и не арт-деко, но смотрелось все вместе так же хорошо, как лоскутное одеяло, сшитое из миллиона разномастных кусочков ткани. Российская эклектика с бордовыми пледами на креслах и деревянными балясинами на перилах лестницы. По стене около лестницы на новомодный манер висело множество фотографий в белых рамках из «ИКЕА». Но мое внимание привлекли три самые крупные фотографии. На первой Игорь в возрасте пяти лет, на второй ему лет двенадцать. Вокруг них висели несколько дачных фотографий чуть помельче: вся семья за праздничным столом, семья в огороде, семья на речке и так далее. И наконец, третья большая фотография. На ней Игорю лет шестнадцать. Он сидит в своей комнате в квартире, за письменным столом. За окном Японское море, но я его не вижу, лишь могу себе представить. За минуту до того, как Игоря сфотографировали, он делал уроки, но его отвлекли. Я представила, как его папа-жираф вошел в комнату с фотоаппаратом в руках, окликнул сына, и тот, недовольный, обернулся и скривился, скуксился, требуя оставить его в покое.
Конечно, папа-жираф не оставил сына в покое, а сделал множество фотографий – прямо с таким вот недовольным, взъерошенным подростком в рубашке с коротким рукавом, с обгрызенной ручкой на столе. Лучший кадр был распечатан, положен под рамку и зажил своей жизнью. Этого снимка не было в альбоме моего Апреля, но он был на стене в дачном доме его родителей, и я разглядела фото среди других на семейной «лестнице славы».
На стенке над письменным столом Игоря висела фотография. Кто-то вешает на стене постеры рок-звезд в этом возрасте, но только не мой Апрель. Над столом висела фотография Анны. Формат, наверное, А4, может, чуть меньше. На моей фотографии из альбома, которую я держала в руках,
