– Вы сегодня что-нибудь ели, Эльза Германовна?
– Я… да, ела, – простонала она.
– Где? Что именно? Дома? – продолжал допрос Малдер. Панночка попыталась сосредоточиться, часто и неглубоко дыша.
– Нет, в столовой. Я ела в столовой, – выдохнула она.
– Как давно?
– Не помню.
– Она ела в двенадцать, – пробормотал Витя Постников, бледнея. – А что, вы думаете, ее могли там… отравить? – Последнее слово он проговорил почти беззвучно.
– Вы тоже были там? – нахмурился Малдер. – Как вы себя чувствуете? Дайте я посмотрю, – Постников покорно открыл рот, дал проверить что-то в глазах, предоставил пульс.
– Вы вроде в порядке.
– Это хорошо, – бормотал Постников.
– Виктор Аркадьевич, нужно вызвать «Скорую», займитесь этим, – скомандовал Игорь, с беспокойством глядя на то, как посинели губы у Панночки. – Фая, ты была в столовой сегодня?
– Нет, не была, – покачала головой я.
– Уже легче, – кивнул Малдер и принялся обследовать меня, хотя я и не была в группе риска.
– Так, Оксана Павловна, а вы?
– Нет, я не ем в столовых, – скривилась моя начальница.
– Да, да! – кричал Постников, дозвонившись куда-то. – Профсоюзная. Офисный комплекс. Вы… я сейчас распоряжусь, чтобы пропустили. Мы в главном корпусе, на двадцать седьмом этаже. Что? Нет, в сознании. Сейчас! – Постников передал трубку Малдеру. Тот представился и сухим медицинским языком принялся перечислять симптомы Панночкиного предполагаемого отравления, включая какую-то чистую тарабарщину.
– Симптомы мускариноподобные. Бронхиальная секреция. Да, медик. Нет, просто случайно оказался рядом.
– Он что, медик? – переспросил меня удивленный Постников. Я гордо кивнула.
– Что? Пятая? Наверное… тогда да, я сейчас уточню. В любом случае я собирался… Хорошо, – кивнул Малдер, поправив галстук. Затем он прервал связь. Игорь молчал, явно собираясь с мыслями.
– Ну что, они приедут? – спросила Панночка.
– Да-да, конечно, они уже едут, – кивнул растерянный Малдер. – На самом деле… представляете, это уже пятая «Скорая», вызванная в наше здание за последний час. Нужно срочно звонить в столовую. Что именно вы ели, Эльза Германовна?
– Ох, я и думать не могу о еде. Я… салат этот, с китайской капустой и майонезом. И фасоль. Суп, солянку. Еще эскалоп с пюре, – перечисляла Панночка, неглубоко и часто дыша. Я поразилась, как такая тощая женщина может так много есть, но этот вопрос был сейчас вторичен.
– А вы что ели? – спросил мой Игорь тоном заправского следователя. Постников с напряжением принялся вспоминать.
– Я горошек брал. Котлету и кофе.
– Так, значит, это в чем-то одном.
– Что это? – поинтересовалась Черная Королева. Малдер пожал плечами.
– Сальмонеллез, бактериальная инфекция. Трудно сказать точно. – Черная Королева кивнула, а Малдер повернулся к Постникову: – Виктор Аркадьевич, вы не могли бы остаться тут и, если вдруг Эльзе Германовне станет хуже или вы почувствуете какой-то симптом…
– Я вам позвоню, – кивнул Постников. Мы тут же направились к выходу – я, мой Малдер и Черная Королева, поглядывающая на меня с какой-то неприятной смесью задумчивости и подозрительности.
– Я просто не могу поверить, что нас отравили в столовой, – пробормотала я. Но то, что мы увидели, когда добрались до места, исключало любые разночтения. Все говорило само за себя.
Вообще-то столовая у нас была большая, светлая, с блестящими металлическими трубками, по которым мы толкали подносы с разнообразной вкуснятиной. В столовой была отдельная стойка с десертами, имелась и роскошная стальная кофемашина, поклонницей которой я являлась с самого первого дня ее появления тут. И не только я. Вообще, иногда мне казалось, что многие в нашем «Муравейнике» работали, занимаясь какой-нибудь мурой – охранники, менеджеры по продажам, администраторы на телефонах, – только ради того, чтобы один-два раза в день посетить столовую.
Высокое руководство, в принципе, всегда заботилось о сотрудниках. Хотя понятно, что в идеале они бы предпочти держать нас в кандалах и лохмотьях, прикованными к рабочим местам. Черная Королева ходила бы по рядам и била нас плетью, чтобы мы быстрее печатали, а кормили бы нас раз в день, вечером, какой-нибудь баландой. Но эти мечты так явно противоречили принципам гуманизма и прочей толерантной ереси современного мира, что приходилось давать нам некоторую свободу маневра и кормить регулярно, три раза в день, разумеется, за наши же деньги.
Столовая открывалась в одиннадцать и работала до шести, чтобы те преданные работе сотрудники, что планируют остаться трудиться
