Кто-то потряс меня за плечо. Я открыл глаза. Незнакомый парень совал мне в руки стакан с боржомом, в котором плавали кусочки льда.
– Она прислала, – кивнул он в сторону Автандила Автандиловича. Я посмотрел туда и увидел ее. Она сидела рядом с Автандилом Автандиловичем и подмигивала мне. Я медленно вытянул ледяной боржом.
Автандил Автандилович, держа огромную кость, выскабливал оттуда костный мозг, намазывал его на хлеб и подносил ей. Я замер, прислушиваясь.
– Очень полезно для растущего организма, – урчал Автандил Автандилович.
– Куда же мне расти, мне уже двадцать один, – смеялась она и кусала хлеб, поданный нашим редактором, – спасибо вам, Автандил Автандилович.
У Автандила Автандиловича – наклон головы в ее сторону, как у ассирийского быка.
– Очень полезно для растущего организма, – урчит Автандил Автандилович, поглядывая на нее. Теперь уже – смущенно-агрессивный наклон головы ассирийского быка.
– Объясните, пожалуйста, – двое танцующих остановились возле художника, – почему козлотур стоят на силосной башне? Что вы этим хотели сказать?
– Это не силосная башня, – сказал художник терпеливо, – это сванская башня – символ вражды народов, а козлотур ее топчет.
– Ах, вот оно что, – сказал парень. Все это время он слушал, не переставая обнимать свою девушку.
– А ты говорил, – сказала девушка, и они, медленно танцуя, отошли, если можно назвать танцем эти едва ритмизированные объятия.
– Кстати, наши турокозы великолепно усваивают силос, – сказал коллега из-за хребта.
– Если козлотура заставить поголодать, он и доски будет грызть, – отпарировал Платон Самсонович.
Я почувствовал, что начинаю трезветь, и снова выпил.
– Клянусь матерью, если товарищ, Серго не сидел в этой тюрьме! – Неожиданный голос, кажется, деятеля профсоюза. Я прислушался, но голос его заглушила разбившаяся у берега волна.
– Надо спросить у товарища Бочуа!
– Старые мухусчане помнят… Здесь еще в начале… (Волна да еще гром полностью отключили, что именно помнят старые мухусчане.)
– Рок! Рок!
– Сбацаем, Клавушка!
– Этот Арменак отбил у меня бабу… Что ему сделать?
– Смотря какая баба!
– Дорогой Вахтанг, это правда, что здесь сидел товарищ Серго?
– Не слышу, повторите!
– Баба была – во! Водяру хлестала – дай бог! Парашютистка из Киева. Он еще тогда в «Амре» пел. Как услышала его блеяние, так и офонарела. Ну, я, бля, из принципа пригласил его к столу. Ну, ничего, я ему заменю черного полковника.
– Совершеннейшая правда, мой друг. Как раз на этом месте, где мы сидим, была его камера.
– Мы здесь едим и пьем, а они здесь страдали.
– Для того, дорогой мой, они страдали, чтобы мы теперь здесь радовались жизни..
– Да при чем тут она! Гори она огнем со своим парашютом. Я же из принципа, Славик…
– Я очень извиняюсь, дорогой Вахтанг, что вмешиваюсь. Но камера товарища Серго была в том крыле, мы сейчас там винный подвал содержим.
– …Приезжают, тоскуя по Севану, а живут у нас на Черном море…
– Пусть живут, кому они мешают!
– Пусть живут, конечно, но я же из принципа, Славик… Если ты тоскуешь…
– Предлагаю организовать экскурсию в камеру товарища Серго!
– Рок! Рок!
– Между ножек!
В свете молнии из адской темноты ночи белопенные волны и волны безумия на веранде. Молнии неба и жалкие вспышки нашего фотокора, запечатлевающего пиршество. Неожиданно смолк ливень, смолкла и музыка. Я оглянулся.
Музыканты, покинув свое высокое место, сидели за столиком и ели. Чуть отделенный от всех, окруженный щебечущей стайкой поклонниц, ел Арменак. Вернее, давал себя кормить. Из большой тарелки, куда сдернули мясо, по крайней мере, с пяти шампуров, девушка, сидевшая рядом, брала вилкой мясо и отправляла в сладкогласный рот Арменака. Над топырящимся крахмалом салфетки сухонькое надменное лицо. В руке кусок хлеба, который он держит двумя пальцами через бумажную салфетку.
