После того как затихла история с анонимным письмом, родственник Колчерукого снова через одного человека осторожно напомнил ему насчет телки.
Колчерукий отвечал, что теперь ему не до телки, потому что его опозорили и оклеветали, что он теперь днем и ночью ищет клеветника и даже на работу ходит с ружьем. Что он не успокоится до тех пор, пока не вгонит его в землю, что он не пожалеет даже собственную могилу на этого человека, если этот человек своими размерами ее не слишком превосходит. Напоследок он передал, чтобы его родственник прислушивался и приглядывался к окружающим, с тем чтобы при первом же подозрении дал ему, Колчерукому, сигнал, а за Колчеруким дело не станет. Что только после выполнения своего мужского долга он, Колчерукий, утрясет с телкой и другими мелкими недоразумениями, вполне естественными в родственных делах близких людей.
Говорят, после этого родственник окончательно примолк и больше про телку не напоминал и старался не встречаться с Колчеруким.
Все-таки на одном пиршестве они встретились. Уже изрядно выпивший, ночью, во время пения застольной песни, допускающей легкие импровизации, Колчерукий несколько раз повторил одно и то же:
Пел он, не глядя в его сторону, отчего тот, говорят, постепенно трезвел и в конце концов, не выдержав, спросил у Колчерукого через стол:
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего, – говорят, ответил Колчерукий и оглядел его, как бы снимая с него мерку, – просто пою.
– Да, но как-то странно поешь, – сказал родственник.
– У нас в деревне, – объяснил ему Колчерукий, – все сейчас так поют, кроме одного человека…
– Какого человека? – спросил родственник.
– Догадайся, – предложил Колчерукий.
– Даже не хочу догадываться, – отмахнулся родственник.
– Тогда я сам скажу, – пригрозил Колчерукий.
– Скажи! – осмелился родственник.
– Председатель сельсовета, – промолвил Колчерукий.
– Почему не поет? – пошел напролом родственник.
– Не имеет права давать намек, – разъяснил Колчерукий, – как получающий государственную зарплату.
– Можешь доказать? – спросил родственник.
– Доказать не могу, поэтому пока пою, – сказал Колчерукий и снова оглядел родственника, как бы снимая с него мерку.
На них уже начал обращать внимание встревоженный хозяин, боявшийся что ему испортят пиршество, которое он затеял по случаю награждения сына орденом Красного Знамени.
Снова грянула песня, и все пели, и Колчерукий пел вместе с другими, ничем особенным не выделяясь, потому что чувствовал, что хозяин следит за ним. Но потом, когда хозяин успокоился, Колчерукий, улучив мгновение, снова подсочинил:
О райда сиуа райда, эй, Оградил ее, родимую, штакетником… –
спел он. Но хозяин его все-таки услышал и, говорят, наполнив рог вином, подошел к ним.
– Колчерукий! – крикнул он. – Клянитесь нашими мальчиками, которые кровь проливают, защищая страну, что вы навсегда помиритесь за этим столом.
– Я про телку забыл, – сказал родственник.
– Что давно пора, – поправил его Колчерукий и обратился к хозяину: – Ради наших детей я землю грызть готов, пусть будет по-твоему, аминь!
И он, запрокинув голову, выпил литровый рог, не отнимая его ото рта, все дальше и дальше запрокидываясь, под общее, хоровое, помогающее пить. «Уро, уро, уро, у-ро-о…»
А потом грянул застольную, а родственник, говорят, настороженно ждал, как он пройдет то место, где можно импровизировать. И когда Колчерукий спел:
