– Раз уж заговорили о дорожных делах, – начал он, отхлебывая кофе, – я тоже кое-что расскажу. Если кто то из вас уже слышал эту историю, ничего, еще раз послушает. Хороший рассказ, как песня, его много раз можно слушать.
Три года тому назад в один мартовский вечер мне надо было срочно поехать в село Анхара. Дело там у меня была с одним человеком. Такое дело, которое никак нельзя отложить до утра. Я спускаюсь к дому моего соседа Тенгиза и оттуда звоню моему племяннику Кемалу. У него машина.
Так, мол, и так, говорю, надо срочно ехать в село Анхара. Кемал, как обычно, минут десять мыкал в трубку, а потом говорит:
– Не обижайся, дядя, но я сегодня не могу ехать.
– Чего это ты не можешь ехать?
Опять засопел. Вообще, чтобы с нашим Кемалом дело иметь, надо с буйволиными нервами родиться. На выхода нет, машина нужна.
– Мы, летчики, – наконец переходит он к словам, – верим в предчувствие. Да и погода плохая… Завтра поедем…
Завтра! Завтра уже поздно будет для моего дела.
– Твое предчувствие, – говорю, – это твоя лень, с которой я борюсь уже шестьдесят лет. И какой ты летчик, если ты уже тридцать лет не летаешь, а сидишь в диспетчерской? И какой ты племянник, если в год раз не можешь повезти меня на своей машине?
Одним словом, заставил его приехать. Погода в самом деле плохая. Идет мокрый снег, но на земле не держится, тает. Сажусь, едем. Только выехали за город, он вдруг говорит:
– Предчувствие меня не обмануло.
Так говорит, как будто уже что-то случилось. Но дорога нормальная, и мы едем нормально. Я смотрю на него, а он, как обычно, молчит, вперед смотрит. И на голове его эта замусоленная беретка, которую я ненавижу. Сколько раз я ему объяснял, что беретка кавказскому мужчине вообще не идет. Беретка идет латышам. Эстонцам тоже идет. Нет, он за рулем всегда в беретке. И главное, никак не снашивается. Уже лет пятнадцать, как только сядет в машину, беретку надевает. Выходит – беретку в карман.
– Что означает твое предчувствие? – спрашиваю у него.
Минут пять молчит.
– Забыл, – говорит, – свою корреспондентскую книжку.
У него в самом деле есть такая книжка, как будто он внештатный корреспондент журнала «Советская милиция». Есть такой журнал в Москве. У него там товарищ работает, и тот подарил ему такую книжку. Если выпивший едет за рулем и милиция его останавливает, он им эту книжку сует, и они только честь отдают.
– Книжка твоя нам не нужна, – говорю, – я не собираюсь с тобой выпивать. Поговорю с человеком и назад.
– Погода, – морщится он, – и к тому же село абхазских эндурцев надо проезжать.
– Погода, – говорю, – нам не мешает, мы не верхом едем. А эндурцев оставь мне Я с ними уже восемьдесят лет имею дело. И дома у меня жена- эндурка, как больной зуб во рту, но, как видишь, я до сих пор жив.
Недоволен моими словами. Молчит и только на скорость нажимает.
– Спокойней, – говорю, – ты не в самолете… Все-таки мокрый снег идет.
Едем дальше. Уже доехали до Орехового Ключа, а он вдруг говорит:
– Ты как жена моя Галя…
И больше ничего не добавляет. Вот так что нибудь скажет и на полпути остановится.
– Чем это я похож на твою жену? – говорю.
– Она тоже, – говорит, – как только сядет в машину, учит меня ездить…
Ладно. Едем дальше. Все спокойно. За несколько километров от эндурского села, которое мы должны были проехать, он вдруг останавливает машину и кивает в окно:
– Посмотри!
Я смотрю – какой-то «Москвич» уткнулся в кювет, и только зад торчит. Кемал открывает дверцу и подходит к машине. Обошел, возвращается.
– Ну что там, – говорю, – люди не пострадали?
– Людей нет, – говорит, – но машину сильно покалечило.
– Главное – люди, – говорю, – едем своей дорогой.
И вот мы уже проезжаем это эндурское село, и он снова останавливает машину. Кивает. Смотрю – на этот раз «Жигули» валяются в кювете. Он опять вышел и посмотрел, но людей не оказалось.
– Видно, – говорит, – здесь большая пирушка была, и все перепились.
– Конечно, – говорю, – они сахар и всякую дрянь к вину добавляют, а потом с ума сходят.
– Наши не лучше, – говорит Кемал, – хорошее вино сейчас редко где выпьешь.
Это правда. Люди сами испортились и вино портят сахаром и всякой отравой.
