Он взялся за весла и стал орудовать ими в блекнущем свете угасающего дня. После минутного молчания Гертруда заговорила снова, задумчиво, но по-прежнему резко:
— Что вы думаете о мистере Флери, мистер Хоу?
В ее вопросе слышалось любопытство, но обращено оно было не на Люсьена, а на ее собеседника. Он ответил не задумываясь:
— Наш кузен из Флери — средоточие множества ослепительных добродетелей. Единственное, что меня в нем расстраивает, так это его совершеннейшая бесхребетность: поднимите его руку, задайте ей определенное положение, и она послушается вас, а стоит вам ее уронить, все придется проделывать заново. Разве возможно всерьез иметь дело с человеком, который настолько не в ладах с самим собой? По отдельности все в нем мило, а в целое не соберешь.
Это было далеко не все, что раздражало рассудочного до мозга костей Хоу в Люсьене и его сестре, но большего он и не собирался никому рассказывать. Он не испытывал священной дрожи пророка, обличающего людские пороки, и не хотел изображать ничего подобного. Кузена с кузиной он видел насквозь, знал, что они слабые, эгоистичные люди, лишенные прочных убеждений, и все же любил их, всеми силами развлекал и ни в коем случае не желал бы причинить им боль. Можно считать это милосердием, дружелюбием или язычеством, но таким уж он был человеком.
— А Сесиль вам нравится, мистер Хоу? — полюбопытствовала Гертруда.
— Видите ли, она моя кузина, а потому я мало ее знаю. Но я заметил, что вы с ней дружны, и я не могу сомневаться, что она на верном пути. Иногда она кажется мне взбалмошной и, быть может, не слишком скромной, но она по-своему восприимчива к прекрасному. То же можно сказать и о Люсьене, а он ведь даже играет в футбол. Но я думаю, в одном отношении Сесиль определенно повезло.
— В каком же? — спросила Гертруда.
— С друзьями, — просто ответил он.
Гертруда почувствовала, будто у нее внутри сдвинулось что-то давным-давно застывшее. Ей крайне непривычно было, чтобы ее влияние считали благотворным, но этот сухопарый джентльмен явно не старался польстить. Она чувствовала в его голосе искреннее уважение, и это ее радовало. Он все работал веслами, двигая лодку по темным сонным водам, а сумерки вокруг них сгущались.
— Вы когда-нибудь говорили с Кэтрин? — спросила Гертруда, предпринимая третью попытку подобрать к нему ключ.
— Я говорил со всеми, кто способен слышать, — решительно и строго сказал он, — и среди прочих и с вашей злосчастной сестрой. Но только она быстро со мной разделалась. Она из тех людей, что предпочитают пользоваться речью как молотом, а не как детской погремушкой.
В этом портрете Гертруда мгновенно узнала свою сестрицу, и ее любопытство вспыхнуло ярким пламенем.
— Да, она бывает резковата, — осторожно заметила девушка.
— Видите ли, только долговязая и бесполезная вереница позвонков вроде меня может позволить себе мягкотелость, — задумчиво проговорил Хоу. — А она вынуждена разрываться, чтобы всюду успеть, вот и приходится действовать решительно. Конечно, я знаю ее не так хорошо, как вы, а потому не могу так же ею восторгаться. Но я чувствую, что она человек дела.
И снова Гертруда ощутила непривычную благодарность за незаслуженное уважение и внимательно посмотрела на Хоу, который задумчиво взирал на темный пейзаж прозрачными голубыми глазами. Она почувствовала, что от ее первого впечатления — будто он холодный и уравновешенный скептик — не осталось и следа. В ней проснулось что-то вроде благоговения перед этим чопорным великодушием, но почему же это великодушие заперто так глубоко внутри? Почему речь так поверхностна и карикатурна? Она чувствовала, как новой искрой в ней все сильнее разгоралось неуемное желание разгадать загадку Бэзила Хоу. Она снова взглянула в мрачное лицо своего сфинкса и решилась на личный вопрос:
— Вы останетесь тут на все лето, мистер Хоу? — спросила она.
— Я здесь на службе не века своего, но всех времен[581], — произнес он. — Мой верный и преданный отец, сейчас он в Америке, поручил мне договориться с моими бедными родичами и пожить у них (разумеется, за соответствующую компенсацию) до тех пор, пока я не изучу юриспруденцию и не пройду необходимую подготовку, чтобы оправдывать преступника за его деньги и отбирать у невиновного его невиновность. После начала практики, получив назначение от Верховного судьи, я, вероятнее всего, отправлюсь к отцу, оставив безутешных кузена и кузину До сих пор я делил с ними кров в домишке на Глостер-плейс, а после их переезда к этому негостеприимному океану был сочтен верным и продолжаю делить с ними корку хлеба. Словом, я забрался на их корабль с решительностью, которой хватило бы, чтобы взять на абордаж пиратское судно. Такова моя жизнь, мисс Грэй.
— И она вам нравится? — не подумав, выпалила Гертруда.
— О, я почти так же счастлив, как король или как дитя, как луч солнца или еще что-нибудь такое же счастливое и беззаботное. Кисмет, так, кажется, это называют.
Она не совсем поняла его, да и сам он не вполне представлял, что имеет в виду, но увидев, как она хмурится, поспешил объясниться.
— Я на самом деле чуть более в своем уме, чем вам могло показаться, — проговорил он с улыбкой. — Не нужно извинений. Очень многие думают, что моя крыша являет собой не лучший образец кровельного искусства. Но, поверьте, я не причиню вам зла.
Последние слова были сказаны так же беззаботно, как и все прочее, но в них отчетливо слышался вполне серьезный смысл. Тайна этого человека,
