Маргарет вынесла приговор с обычным спокойствием, но глаза Гертруды и ее полуулыбка говорили о том, что она расслышала в словах сестры нечто большее. Она посмотрела на Хоу и выпалила:
— Думаю, Маргарет совершенно права. Для честной и благовоспитанной женщины честный благовоспитанный мужчина — лучший из возможных союзов. Поэты женаты на своих идеях, а если хотят чего-то большего, пусть это будут тихие и глупые девицы, которые будут держать их в руках, не пытаясь залезть к ним в голову. Кэтрин одновременно и слишком и недостаточно умна для этого. Валентин, сам того не желая, сделает ее несчастной. Мне с самого начала не нравилась эта идея, и теперь я, кажется, понимаю почему.
— А вы что скажете, мистер Хоу? — спросила Маргарет.
Пока они говорили, Хоу внимательно разглядывал стол, ероша, по своему обыкновению, волосы и задумчиво хмуря брови. Услышав вопрос Маргарет, он придал, однако, своему лицу обычное выражение светской покорности и медленно проговорил совершенно бесцветным голосом: — Я хотел бы предварить свои замечания выражением безусловной веры в большую вероятность того, что вы обе правы, и абсолютной уверенности в том, что я, напротив, ошибаюсь, выводя мое мнение, за отсутствием чего-либо иного, из собственного опыта. Я довольно плохо знаю моего кузена Валентина и все же немного знаком с ним, хотя и старательно скрывал от вас этот факт, не желая тем самым настраивать вас против него. Но я вовсе не собираюсь разбирать психологию Валентина — он сам достаточно много о ней рассуждает. Скажу просто и грубо.
Неужели вы думаете, что можете выбирать идеальных жен и мужей для дам и джентльменов соответственно, забыв о том (а об этом напоминаю вам я, больше чем человек), что они в некотором смысле уже сделали этот выбор сами? Пара глаз двадцати двух лет от роду, конечно, не самый надежный судья при выборе спутника жизни, и все же она (простите мне мою старомодную обходительность) видит лучше, чем другая пара глаз, пусть даже двумя годами младше. И выбор первой пары глаз имеет то немаловажное преимущество, что они способны видеть предмет своего выбора насквозь. Пусть их туманят слезы (кажется, так принято говорить), но они все равно разглядят нечто, чего не увидит никто другой, — и найдут в этом им одним ведомое упоение. И позвольте спросить вас, мисс Грэй, как, по-вашему, отнесется ваша сестра к пересадке ее живых чувств в этот строго упорядоченный голландский садик? Мисс Грэй, как ни странно мне это вам говорить, но вы будете сеять те же семена, которые, взойдя, уже разбили множество сердец и опустошили множество жизней, если продолжите считать, что союзы можно заключать и разрывать, а сердца соединять, словно побеги экзотических цветов. Можно подумать, логика, осторожность и семейные советы имеют хоть какое-нибудь отношение к таинству и священному недугу, постигнуть и исцелить который способен только — в данном случае — только я. Словом, чистейший и смиреннейший из агностиков, я не дерзаю быть неверующим в храме любви. Что же до Валентина, не буду превозносить его. Женитьба Цезаря вне подозрений[596], или что-то в этом роде. Но позвольте напомнить вам кое о чем. Вы видите в Валентине надменного и пренебрежительного чудака. Но есть та, что видит в нем царя человеков, щедрого и рыцарственного мужа. Кто же прав, по-вашему? Чьего голоса надлежит слушаться более — голоса любви или сомнения? Валентин мало похож на убийцу или хотя бы на взломщика. Этого вам должно быть вполне достаточно. Внемлите же заключению моей речи. Доверяйте человеческому сердцу: оно слепо и неразборчиво, но, сдается мне, это лучшее, что у нас есть. Оно бьет точнее нашей логики: в конце концов, именно оно реально. Мы не в силах им повелевать, так доверимся же ему. Да оставит жена отца и мать (как мудро заметил Сидни Смит) и попытает счастья, как мы с вами. Мне всего двадцать три года (я строен, изящен, весьма привлекателен), но я повидал жизнь и говорю вам: сберегите в себе любовь, она обеспечит вам комфортабельное жилище даже посреди самого отчаянного одиночества.
Маргарет и Гертруда подались вперед, выслушивая эту диковинную речь, в которой было нечто непостижимо завораживающее. Сухой, предельно сдержанный голос, калейдоскоп нелепостей, внезапные дидактические отступления, пробивавшиеся то и дело отголоски напряженной мысли и утесняемой гордости — все это разительно отличалось от звонкого красноречия Валентина. Но было в этой речи и нечто куда большее: напряженное и горячее сочувствие к человечеству, не бледному человечеству поэта, а яркому и мятущемуся человечеству человека; стойкая преданность чувству и подлинное христианство, робко прячущееся за полускрытыми цитатами, — все это, надо признать, было также не похоже на Валентина. Маргарет лишь смутно чувствовала, что говоривший ярче и сердечнее, чем она могла предполагать. Но Гертруда, которая так хорошо знала его, ловила каждое слово скорее сердцем, чем слухом, и когда он закончил, воздвигнутая ею крепость из предубеждения и рассудочности, оказавшаяся хрупким карточным домиком, лежала в руинах. Она вовсе не жалела об этом, ей даже не приходило в голову пожалеть о жестокости его натиска — ей достаточно было думать, что он не просто прав, он божествен. Она пылко сдала свои позиции, и Маргарет также пришлось уступить. Те, кто уже знает Бэзила Хоу, легко поверят, что после того, как его точка зрения взяла верх, им стоило громадных усилий убедить его в том, что он действительно прав.
Глава 6
Валентин Амьен одиноко стоял около дивана в оранжерее: Кэтрин только что оставила его. Тем не менее на его лице было написано необычайное оживление, а устремленные в пространство глаза вдохновенно сияли. В эту минуту дверь отворилась, и безмолвно вошел Бэзил Хоу.
