ехал высокий человек, чье темное и осунувшееся, но совсем не азиатское лицо оттенял украшенный драгоценными камнями тюрбан с огненно-красным султаном. За поясом у вождя красовались отделанные серебром кинжалы, а все прочие воины благоговели перед ним, словно перед пророком, и трепетали, как разбойники перед лихим атаманом. Предводитель горцев медленно приближался к бледной, но исполненной решимости группе путешественников, а его подчиненные расступались, освобождая путь своему главарю. Подойдя к ним почти вплотную, он поднял черные глаза, и через секунду в них вспыхнул безумный огонь. В то же самое мгновение Честертон вздрогнул, пораженный внезапным озарением, а Лоуренс вскрикнул. На это эхом отозвался громкий возглас Лэнгдон-Дэвиса, а Бентли медленно вышел вперед.
— Как поживаете, Олдершоу? — сказал он, протянув руку князю сикхов. Тот пожал ее и, не говоря ни слова, поклонился, перегнувшись через луку седла. Мгновение спустя трое остальных уже трясли его руку и наперебой приветствовали друга.
— Люсьен, — проговорил Честертон, когда дар речи вернулся к нему, — как ты здесь очутился, что все это значит?
— Это очень длинная история, — ответил Олдершоу, и его губы дрогнули. — Лоуренс… Лэнгдон… пойдемте в лагерь, и я все вам расскажу…
— Дети мои! — заговорил он по-хиндустански, обращаясь к своим воинам, которые в недоумении устремили на него множество глаз. — Эти люди — мои братья. Это четыре звезды Запада — отнеситесь к ним с почтением. Пусть они шествуют перед вами, подобно богам, в шатер пророка богов.
ЭССЕ
Если бы мне дали прочитать
одну-единственную проповедь
Если бы мне дали прочитать только одну проповедь, я говорил бы о гордыне. Чем больше я живу, чем больше вижу, как живут и пытаются жить в наше время, тем больше убеждаюсь в правоте старого церковного учения о том, что все зло началось с притязания на первенство, когда само небо раскололось от одной высокомерной усмешки[611].
Как ни странно, почти все отвергают это учение в теории и принимают на практике. Современным людям кажется, что богословское понятие гордыни бесконечно далеко от них; и если говорить о
Чтобы в этом убедиться, проведем не очень серьезный, хотя и довольно приятный опыт. Представим себе, что читатель (а еще лучше — писатель) отправился в кабак или другое место, где встречаются и болтают люди. На худой конец сойдут и трамвай, и метро, хотя в них, конечно, нельзя болтать так долго и глубокомысленно, как в добром старом кабачке. Во всяком случае, представим себе место, где собираются обычные люди, большею частью бедные (ведь бедных на свете больше), иногда — относительно обеспеченные, но все до единого, как говорят наши снобы, простые. Представим себе, что экспериментатор, вежливо приблизившись к ним, скажет непринужденно: «По мнению богословов, промыслительная гармония была нарушена, а радость и полнота бытия — замутнены, когда один из высших ангелов перестал довольствоваться поклонением Господу и пожелал сам стать объектом поклонения». Потом он обведет слушателей выжидательным взглядом, но одобрения не дождется. Можно смело предположить, что отклики не будут отличаться связностью, а догматической ценности и поучительности в них окажется не больше, чем в нашем принудительном образовании. Более того, если экспериментатор выразит эту истину проще и скажет, что гордыня — тягчайший из смертных грехов, недовольным слушателям покажется, что он лезет к ним с проповедью. На самом же деле он сказал им то, что думают они сами или, в худшем случае, хотят, чтобы думали другие.
Представим себе, что экспериментатор не успокоился на этом. Представим себе, что он — или, допустим, я — выслушает и, может быть, даже запишет в блокнот то, о чем говорят эти самые простые люди. Если он настоящий ученый с блокнотом, вполне может статься, что он никогда до сих пор не видывал обычных людей. Однако, если он внимательно к ним отнесется, он заметит, что и о друзьях, и о недругах, и просто о знакомых они говорят приблизительно в одном и том же тоне — незлобиво и обстоятельно, хотя никак не беспристрастно. Он услышит немало ссылок на всем известные слабости,
