ослепительным пламенем, а сердце бежавшего за ним преисполнилось не то пламенной любовью, не то пламенной ненавистью.
Он ощутил, что все это значимо, словно эпос; что люди взлетают сейчас куда-то ввысь, где царят любовь, честь и ярость. Когда он сам добежал до верху, ему казалось, что его несут крылья.
Легенды, которые он слышал в детстве или читал в юности, припомнились ему во всей их царственной красе. Он подумал о тех, кто любил друг друга — и вступал в поединок; о тех, кто, решив поединком спор, становились близкими друзьями. Теперь он был одним из них, и алое море заката казалось ему священной кровью, которой истекает самое сердце мира.
Тернбулл не вспоминал ни о каких легендах. Но даже с ним что-то случилось, пусть на мгновение, ибо голос его стал слишком спокоен.
— Видите там что-то вроде беседки? — спросил он. — Бежим туда!
Выпутавшись из переплетения ветвей, он побежал по темному треугольнику огорода к какому-то легкому строению.
— С дороги ее не видно, — сказал он, входя в серый деревянный домик, — и ночевать тут можно.
— Я должен сказать вам… — начал Макиэн, но Тернбулл перебил его: «Тихо!» Цокот копыт стал громче. По долине пронеслась конная полиция.
— Я должен сказать вам, — повторил Макиэн, — что вы истинный вождь, и большая честь для меня — идти за вами.
Тернбулл не отвечал и произнес нескоро: «Надо нам поесть перед сном».
Когда последние звуки погони замерли вдали, Тернбулл уже разложил припасы. Он поставил на подоконник рыбные консервы, вино — на пол; но тут кто-то трижды постучал в тонкую дверцу.
— Что за черт? — сказал Тернбулл, открывавший консервы.
— Быть может, это Бог, — сказал Макиэн.
Звук был нелепый, как будто в дверцу не стучались, а хотели проделать в ней дыру. Тернбулл пошел открывать, схватив для чего-то шпагу, и сразу увидел бамбуковую трость. Он ударил по ней, конец ее сломался, пришелец отскочил назад.
На золотом и алом щите неба силуэт его был нелепым и черным, как геральдическое чудище. Длинные волосы казались рогами, концы галстука- бабочки — нелепыми крыльями.
— Вы ошиблись, Макиэн, — сказал Тернбулл, — больше похоже на черта.
— Кто вы такие? — вскрикнул незнакомец резким и тонким голосом.
— И правда, — сказал Тернбулл, оглядываясь на Макиэна, — кто же мы такие?
— Выходите! — крикнул незнакомец.
— Пожалуйста, — ответил Тернбулл и вышел, держа в руках шпагу; Макиэн последовал за ним.
Незнакомец оказался невысоким, даже маленьким, но не таким причудливым, как на фоне заката. Рыжие волосы падали ему на плечи, словно у какой-нибудь девы со средневековой картины (или с картины прерафаэлитов), но лицо было грубым, как у обезьяны.
— Что вы здесь делаете? — тонким и резким голосом спросил он.
— А вы что здесь делаете? — с обычной для него детской серьезностью спросил Макиэн.
— Это мой сад! — крикнул незнакомец.
— О! — простодушно сказал Макиэн. — Тогда простите нас.
— Лучше расскажем все нашему хозяину, — сказал Тернбулл. Понимаете, мы собирались закусить, но вообще мы собираемся драться.
При этом слове человечек необычайно оживился.
— Как? — закричал он. — Вы те самые люди, которые затеяли дуэль? Это вы и есть? Нет, это вы?
— Да, это мы, — отвечал Макиэн.
— Идемте ко мне! — воскликнул хозяин. — Ужин у меня получше, чем вот это… А вино… Да идемте же, я вас и ждал!
Даже невозмутимый Тернбулл немного удивился.
— Простите, сэр… — начал он.
— Борьба — моя страсть! — перебил его тщедушный хозяин. — Ах, сколько я гулял по этим мерзким лугам, ожидая борьбы, убийства и крови! Только ради них и стоит жить на свете, ха-ха!
И он так сильно ударил по дереву тростью, что на коре осталась полоса.
— Простите, — нерешительно спросил Макиэн, — простите, вы так секли и дверь?
— Да, — резко отвечал хозяин; Тернбулл хмыкнул.
— Идемте же! — снова закричал человечек. — Нет, боги все же есть! Они услышали мои молитвы! Я угощу вас по-рыцарски, а потом увижу, как один из вас умрет!
Он понесся сквозь сумерки по извилистой дорожке, и все трое скоро очутились перед маленьким красивым коттеджем. Коттедж этот ничем не отличался бы от соседних, если бы перед ним, среди левкоев и бархатцев, не стоял божок с тихоокеанских островов. Сочетание безглазого идола с такими невинными цветами казалось кощунственным.
