изображали зайцев и, увидев такую стену… сами понимаете…
Тернбулл думал, что врач поинтересуется, почему они играли в такую нелепую игру, и быстро придумывал ответ — но медик молчал и улыбался.
— В общем, — растерянно продолжал он, — это досадная случайность. Поверьте, мы не собирались врываться в ваше заведение…
— Я верю, — улыбаясь отвечал доктор. — Я верю всему, что вы скажете.
— Что ж, тогда не будем вам мешать, — сказал Тернбулл, вставая. — Надеюсь, кто-нибудь выпустит нас отсюда?
— Нет, — сказал врач все с той же улыбкой. — Никто вас не выпустит.
— Значит, мы выйдем сами? — не без удивления спросил Тернбулл.
— Конечно, нет, — отвечал служитель науки. — Опасно оставлять ворота открытыми в таком месте, как наше.
— Как же нам отсюда выйти? — крикнул Тернбулл, впервые за эти часы теряя осторожность.
— Это зависит от вашего лечения и от вашего благоразумия, — равнодушно сказал врач. — На мой взгляд, ни одного из вас нельзя признать неизлечимым.
Сын мира онемел от удивления и, как всегда в подобных случаях, на арену вышел тот, кто не от мира сего.
— Простите, — сказал Макиэн, — мы не сумасшедшие.
— Мы не употребляем таких терминов, — сказал доктор, улыбаясь своим башмакам.
— Да вы же нас не знаете! — вскричал Макиэн.
— Мы вас очень хорошо знаем, — отвечал врач.
— Где же доказательства? — вопрошал кельт. — У вас нет ни бумаг, ни свидетельств…
Доктор медленно встал.
— Да, — сказал он, — надо бы показать вам бумаги…
Он подошел к полке и взял один из ящичков, вплотную заполненный карточками. Первые три слова на первой из них были написаны так крупно, что наши герои их прочитали. То были слова: «Макиэн Эван Стюарт».
Когда врач поставил ящичек на стол, Эван склонил над ним гневное лицо: но даже его орлиный взор изменил ему, и он с трудом разобрал:
«Наследственное предрасположение к навязчивым идеям. Дед верил в возвращение Стюартов. Мать хранила косточку т. н. святой Евлалии и касалась ею больных детей. Ярко выраженное религиозное помешательство…» Эван долго молчал, потом промолвил:
— О, если бы мир, который я исходил за этот месяц, был так нормален, как моя мать!
Потом он сжал голову руками, словно хотел раздавить ее; и через несколько минут явил присутствующим молодое, спокойное лицо, словно омытое святой водой.
— Хорошо, — сказал он, — я заплачу за то, что радуюсь Богу в мире, который не способен радоваться ни человеку, ни зверю. Да, я — маньяк, я — мистик. Но
Врач, все это время близоруко вглядывавшийся в полки, вынул другой ящичек, и другой из наших героев увидел слова:
«Тернбулл Джеймс». Дальше было написано примерно следующее:
«Редкий случай элевтеромании. Как обычно при этой болезни, родители совершенно здоровы. Первые признаки помешательства выразились в интересе к учению социалистов. Позже наблюдались приступы полной анархии…» Тернбулл оттолкнул ящичек, едва не сбросив его на пол, и горько засмеялся.
— Пошли, Макиэн, — сказал он. — Чем нам плохо в саду? Только бы уйти из этой комнаты.
Выйдя в прохладный, зеленый сад он прибавил:
— Теперь я понял самое главное.
— Что же именно? — спросил Эван.
— Выйти отсюда нельзя, — сказал редактор, — но мы легко вошли. Никто не охранял то место, где мы перелезли через стену. Это была ловушка. Двух знаменитых безумцев загнали в сумасшедший дом. Обратно нас не выпустят.
Эван серьезно поглядел на ограду больницы и молча кивнул.
Глава 15
