Чтоб годилась и в пир, и в поход? А вы мне поставьте кварту вина — Спою вам песню лихую О жаркой войне, о жгучем вине, Да так, что мертвец подпоет! Сердитая песнь Фраголетты — пышна, и душна, и слащава, Разбитые арфы Тары[437] нестройно взывают во тьму; Веселый Парень из Шропшира[438] — по-моему, просто отрава, А то, что поют футуристы, не выговорить никому. Так кто же нам сложит песню, Разгульным душам на радость? Чтоб знали юнцы, как певали отцы, Обхаживая матерей? А вздохи и трели о Светлой Мечте — Такая ужасная гадость, Что хочется уши зажать и бежать Хоть к дьяволу — лишь бы скорей! — Выпей еще рому, — ласково сказал ирландский офицер, — и спой наконец свою песню.
С серьезностью, неотделимой от глубокой преданности ритуалу, свойственной сельским жителям, Пэмп развернул свою бумажку. На ней было запечатлено единственное недоброе чувство, достаточно сильное, чтобы выжать песню из нескончаемой английской терпимости. Заглавие он прочитал внятно и медленно:
«Песня против бакалейщиков, сочиненная Хэмфри Пэмпом, единственным владельцем „Старого корабля“ в Пэбблсвике. Годится для голоса любого человека и любого скота. Знаменита, как тот дом, где останавливались в разное время королева Шарлотта[439] и Джонатан Уайльд[440], а шимпанзе приняли за Бонапарта. Песня эта — против бакалейщиков»:
Бог бакалейщика создал, Мерзавца и проныру, Чтоб знал народ пути в обход К ближайшему трактиру, Где улыбается балык И веселится пиво, На что Господь, большой шутник, С небес глядит счастливо. А бакалейщик зол, как черт, Он мать зовет «мамашей», И жучит мать, и мучит мать,
