На траву упала тень, и Оливия, как ни была она задумчива, поняла, какой эта тень формы. Брейнтри, в прежнем своем виде и в здравом уме (который многие считали не совсем здравым), пришел к ней в сад.
Прежде, чем он заговорил, она взволнованно сказала:
— Я поняла одну вещь. Стихи естественней, чем проза. Петь проще, чем бормотать. А мы всегда бормочем.
— Ваш библиотекарь не бормотал, — сказал Брейнтри. — Он почти пел. Я человек прозаический, но мне кажется, что я слушал хорошую музыку. Странно это все. Если библиотекарь может так играть короля, это значит, что он играл библиотекаря.
— Вы думаете, он всегда играл, — сказала Оливия, — а я знаю, что он не играл никогда. В этом все объяснение.
— Наверное, вы правы, — отвечал он. — Но правда ведь, казалось, что перед вами великий актер?
— Нет, — воскликнула Оливия, — в том-то и дело! Мне казалось, что передо мной великий человек.
Она помолчала и начала снова:
— Не великий в искусстве, совсем другое. Великий оживший мертвец. Средневековый человек, вставший из могилы.
— Я понимаю, о чем вы, — кивнул он, — и согласен с вами. Вы хотите сказать, что другую роль он бы сыграть не мог. Ваш Арчер сыграл бы что угодно, он — хороший актер.
— Да, странно все это, — сказала Оливия. — Почему библиотекарь Херн… вот такой?
— Мне кажется, я знаю, — сказал Брейнтри, и голос его стал низким, как рев. — В определенном, никому не понятном смысле он принимает это всерьез. Так и я, для меня это тоже серьезно.
— Моя пьеса? — с улыбкой спросила она.
— Я согласился надеть наряд трубадура, — ответил он, — можно ли лучше доказать свою преданность?
— Я хотела сказать, — чуть поспешно сказала Оливия, — принимаете ли вы всерьез роль короля?
— Я не люблю королей, — довольно резко ответил Брейнтри. — Я не люблю рыцарей, и знать, и весь этот парад вооруженных аристократов. Но он их любит. Он не притворяется. Он не сноб и не лакей старого Сивуда. Кроме него я не видел человека, который способен бросить вызов демократии и революции. Я это понял по тому, как он ходил по этой дурацкой сцене и…
— И произносил дурацкие стихи, — засмеялась поэтесса с беспечностью, редкой среди поэтесс. Могло даже показаться, что она нашла то, что ее интересует больше поэзии.
Одной из самых мужественных черт Брейнтри было то, что его не удавалось сбить на простую болтовню. Он продолжал спокойно и твердо, как человек, который думает со сжатыми кулаками:
— Вершины он достиг и владел всем и вся, когда отрекался от власти и уходил с копьем в лес. И я понял…
— Он тут, — быстро шепнула Оливия. — Самое смешное, что он еще бродит по лесу с копьем.
Действительно, Херн был в костюме изгнанника — по-видимому, он забыл переодеться, когда ушел к себе, и сжимал длинное копье, на которое опирался, произнося свои монологи.
— Вы не переоденетесь к завтраку? — воскликнул Брейнтри.
Библиотекарь снова посмотрел на свои ноги и отрешенно повторил:
— Переоденусь?
— Ну, наденете обычный костюм, — объяснил Брейнтри.
— Сейчас уже не стоит, — сказала дама. — Лучше переодеться после завтрака.
— Хорошо, — отвечал отрешенный автомат тем же деревянным голосом и ушел на зеленых ногах, опираясь на копье.
Завтрак был не очень чинным. Все прочие сняли театральные костюмы, но прежние они еще не обжили. Дамы находились на полпути к вечернему блеску, ибо в Сивуде намечался прием, еще более пышный, чем тот, где воспитывали Брейнтри. Нечего и говорить, что присутствовали те же замечательные лица и еще многие другие. Был здесь сэр Говард Прайс, если не с белым цветком непорочности, то хотя бы в белом жилете старомодной
