«Нет, успокойтесь, несчастный совершенно мертв».
«О, совершенно мертв… совершенно мертв… Все равно! Я все же скажу вам, зачем я пришел, и если я солгу, он уличит меня, вот и все».
«Говорите».
«Надо сказать, что этот нечестивец слышать не хотел об исповеди. Он лишь время от времени спрашивал: «Приехал ли аббат Муль?» Ему отвечали: «Нет еще». Он вздыхал, ему предлагали священника, он отвечал: «Нет! Аббата Муля… и никого другого».
«Да, я это знаю».
«У подножия башни Гинет он остановился. «Посмотрите-ка, — сказал он мне, — не пришел ли аббат Муль?»»
«Нет», — ответил я ему. И мы пошли дальше.
Подойдя к лестнице, он опять остановился.
«Аббат Муль не пришел?» — спросил он.
«Да нет же, говорят вам». Нет ничего несноснее человека, который повторяет вам одно и то же.
«Тогда идем!» — сказал он.
Я надел ему веревку на шею, поставил его ноги на лестницу и сказал: «Полезай». Он полез, не заставляя себя слишком упрашивать, но, взобравшись на две трети лестницы, сказал:
«Слышите, я должен посмотреть, верно ли, что не приехал аббат Муль».
«Смотрите, — ответил я, — это не запрещено». Тогда он посмотрел в последний раз в толпу, но, не увидев вас, вздохнул. Я думал, что он уже готов и что остается только толкнуть его, но он заметил мое движение и сказал:
«Подожди!».
«А что еще?».
«Я хочу поцеловать образок Божьей Матери, который висит у меня на шее».
«Что же, — сказал я, — это очень хорошо; целуй». И я поднес образок к его губам.
«Что еще?» — спросил я.
«Я хочу, чтобы меня похоронили с этим образком».
«Гм-гм, — сказал я, — мне кажется, что все пожитки повешенного принадлежат палачу».
«Это меня не касается, я хочу, чтобы меня похоронили с этим образком».
«Я хочу! Я хочу! Еще что вздумаете!»
«Я хочу…»
Терпение мое лопнуло. Он был совершенно готов к казни, веревка была на шее, другой конец веревки был на крюке.
«Убирайся к черту!» — сказал я и толкнул его.
«Божья Матерь, сжаль…»
Ей-Богу! Вот все, что он успел сказать; веревка задушила сразу и человека и слова. В ту же минуту, вы знаете, как это всегда делается, я схватил веревку, сел ему на плечи — ух! — и все было кончено. Он не мог жаловаться на меня, я ручаюсь вам, что он не страдал».
«Но все это не объясняет мне, почему ты явился сюда сегодня вечером».
«О, это труднее всего рассказать».
«Ну, хорошо, я тебе скажу: ты пришел, чтобы снять с него образок».
«Ну да! Черт меня попутал. Я сказал себе: «Ладно! Ладно! Ты хочешь — это легко сказать; а вот когда ночь настанет, то будь спокоен — мы посмотрим». И вот, когда ночь настала, я отправился из дому. Я оставил лестницу поблизости и знал, где ее найти. Я прошелся, вернулся длинной окольной дорогой и когда заметил, что уже никого нет на равнине и не слышно никакого шума, подошел к виселице, поставил лестницу, влез, притянул к себе повешенного, отстегнул цепочку и…»
«И что?»
«Ей-Богу! Верьте или не верьте — как хотите: как только я снял с шеи образок, повешенный схватил меня, вынул свою голову из петли, просунул на ее место мою голову и, ей-ей, толкнул меня так, как раньше толкнул его я. Вот и все».
«Не может быть! Вы ошибаетесь».
«Разве вы не застали меня уже повешенным, да или нет?»
«Да».
«Уверяю вас, я не сам себя повесил. Вот все, что я могу вам сказать».
Некоторое время я размышлял.
«А где образок?» — спросил я.
«Ей-Богу! Ищите его на земле, он здесь, где-нибудь поблизости. Я выпустил его из рук, когда почувствовал, что повешен».
