подозвал его, и клерк почтительно приблизился, удивляясь, что Персиваль Форд обратил на него внимание.
— Джон, — сказал Форд, — я хочу получить от вас кое-какие сведения. Присядьте.
Клерк неловко опустился на стул, ошеломленный столь неожиданной честью. Мигая, он глядел на Форда и бормотал:
— Да, сэр. Благодарю вас.
— Джон, кто такой Джо Гарленд?
Клерк вытаращил глаза, моргнул, откашлялся и ничего не сказал.
— Говорите, — приказал Персиваль Форд. — Кто он такой?
— Вы смеетесь надо мной, сэр, — с трудом выговорил тот.
— Я говорю совершенно серьезно.
Клерк отодвинулся от него подальше.
— Да неужели вы не знаете? — спросил он, и в этом вопросе уже был ответ.
— Я хочу знать.
— Как, да ведь он… — Джон запнулся и беспомощно огляделся по сторонам. — Не лучше ли вам спросить кого-нибудь другого? Все думали, что вы знаете. Мы всегда думали…
— Да продолжайте!
— Мы всегда думали, что вы потому и невзлюбили его.
Фотографии и миниатюры Айзека Форда теснились в мозгу его сына, а призраки его, казалось, кружились в воздухе.
— Спокойной ночи, сэр, — расслышал он голос клерка, и старик заковылял прочь.
— Джон! — отрывисто крикнул Форд.
Джон вернулся и остановился подле него, моргая и нервно облизывая губы.
— А ведь вы мне еще ничего не сказали.
— О Джо Гарленде?
— Да, о Джо Гарленде. Кто он такой?
— Не прогневайтесь, сэр, он — ваш брат.
— Благодарю вас, Джон. Спокойной ночи.
— А вы не знали? — осведомился старик; теперь, когда самое страшное осталось позади, он не прочь был помешкать.
— Благодарю вас, Джон. Спокойной ночи, — раздалось в ответ.
— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. Как будто похоже на дождь. Спокойной ночи, сэр.
С чистого неба, усеянного звездами и залитого лунным светом, падал дождь такой мелкий и редкий, что скорее походил на пар. Никто не обращал на него внимания; дети по-прежнему играли, бегали по траве, прыгали по песку. Через несколько минут дождь прекратился. На юго-востоке на фоне звезд черным пятном вырисовался резко очерченный силуэт Даймонд-Хед — горы, по форме своей напоминавшей кратер. Сонный прибой периодически перебрасывал пену через песок на траву, а вдали виднелись черные точки — пловцы, купающиеся при лунном свете. Замерли голоса певцов, напевавших вальс, и в тишине откуда-то из-за деревьев донесся смех женщины, прозвучавший словно зов любви. Персиваль Форд вздрогнул и вспомнил слова доктора Кеннеди. Внизу, возле вытащенных на песок лодок, лежали в томных позах пожирателей лотоса канаки; женщины были в белых холоку, а на плече одной из них покоилась темная голова лодочника. Вдали, там, где песчаная полоса расширялась при входе в лагуну, показались шедшие рядом мужчина и женщина. Когда они приблизились к освещенной террасе, он увидел, как рука женщины отстранила руку, обвившую ее талию. Они поровнялись с ним, и Персиваль Форд поклонился знакомому капитану и дочери майора. Угар жизни — вот в чем было дело; эта формула охватывала всех. И снова под альгаробовыми деревьями прозвучал смех женщины — зов любви. Няня-японка провела мимо стула Форда малыша с голыми ножками, ворча и уговаривая его идти домой спать. Голоса певцов мягко и нежно затянули гавайскую любовную песню, а офицеры и женщины, сплетая руки, скользили и кружились на террасе. И снова рассмеялась женщина под альгаробовыми деревьями.
А Персиваль Форд все это осуждал. Его раздражал тихий любовный смех женщины; голова лодочника, покоившаяся на белой холоку; гулявшие парочки, отплясывавшие офицеры и женщины; голоса певцов, певших о любви, и его брат, распевавший вместе с ними там, под деревом хау. Больше всего досаждала ему смеющаяся женщина. Мысли его приняли любопытный уклон. Он был сыном Айзека Форда, и то, что случилось с Айзеком Фордом, могло случиться и с ним. Слабый румянец окрасил его щеки, и он почувствовал острые уколы стыда. Он был устрашен тем, что обнаружил в своей крови. Казалось, он внезапно узнал, что его отец был прокаженным и его собственная кровь отравлена этой ужасной болезнью. Айзек Форд, суровый воин Господень, — старый лицемер! В чем заключается разница между ним и любым поселенцем?
Храм гордыни, воздвигнутый Персивалем Фордом, рушился на его глазах.
Время шло, военные смеялись и танцевали, туземный оркестр продолжал играть, а Персиваль Форд мучительно бился над неожиданной ошеломляющей проблемой, придавившей его. Он тихо молился, опершись локтем о стол, а голову склонив на руки, словно усталый зритель. В промежутках
