действительно не замечал меня. Его светлые, выцветшие глаза подернулись влагой, но моего воображения не хватало, чтобы угадать, какие блаженные видения таились за ними.
— Достаньте карты, Горб, — приказал Вольф Ларсен после того, как они уселись за стол. — Принесите также сигары и виски; вы найдете все это в ящике под моей койкой.
Когда я вернулся, лондонец туманно распространялся о какой-то связанной с его жизнью тайне, намекая, что он сбившийся с пути сын благородных родителей или что-то в этом роде. Дальше из его слов следовало, что кто-то платит ему деньги за то, чтобы он не возвращался в Англию.
Я принес обыкновенные водочные рюмки, но Вольф Ларсен нахмурился, покачал головой и жестом пояснил мне, чтобы я принес бокалы. Он наполнил их на две трети неразбавленным виски — «напитком джентльмена», по словам Томаса Мэгриджа, — и, чокнувшись бокалами во славу великолепной игры «Нэп», они зажгли сигары и принялись тасовать и сдавать карты.
Они играли на деньги и все время увеличивали размер ставок. При этом они пили виски и, выпив все дочиста, послали меня за новым запасом. Я не знаю, передергивал ли Вольф Ларсен — он был вполне способен на это — но, во всяком случае, он неизменно выигрывал. Кок неоднократно путешествовал к своей койке за деньгами. Каждый раз он проделывал это со все более хвастливым видом, но никогда не приносил больше нескольких долларов сразу. Он осовел, стал фамильярен, плохо видел карты и с трудом удерживался на стуле. Собираясь снова отправиться к себе, он грязным указательным пальцем зацепил Вольфа Ларсена за петлю куртки и бессмысленно начал повторять:
— У меня есть деньги, есть. Говорю вам, что я сын джентльмена.
Вольф Ларсен был совершенно трезв, хотя пил стакан за стаканом, каждый раз подливая себе снова. Я не заметил в нем ни малейшей перемены. По-видимому, его даже не смешили выходки кока. В конце концов, торжественно заявив, что он может терять, как джентльмен, кок поставил последние деньги и проиграл их. После этого он оперся головой на руки и заплакал. Вольф Ларсен с любопытством взглянул на него, как будто собирался ножом вивисектора вскрыть и исследовать его душу, но раздумал, вспомнив, что и доследовать-то здесь, собственно, нечего.
— Горб, — с особой вежливостью обратился он ко мне, — будьте любезны, возьмите мистера Мэгриджа под руку и отведите его на палубу. Он себя плохо чувствует. И скажите Джонсону, чтобы он угостил его двумя-тремя ведрами соленой воды, — добавил он, понизив голос, чтобы только я мог его услышать.
Я оставил мистера Мэгриджа на палубе в руках нескольких ухмыляющихся матросов, призванных для выполнения приказа капитана. Мистер Мэгридж сонно бормотал, что он «сын джентльмена». Опустившись по трапу убрать в каюте со стола, я услыхал, как он закричал после первого ведра воды.
Вольф Ларсен подсчитывал свой выигрыш.
— Ровнехонько сто восемьдесят пять долларов, — произнес он вслух. — Как я и думал. Бродяга явился на борт без гроша в кармане.
— И то, что вы выиграли, принадлежит мне, сэр, — смело заявил я.
Он насмешливо улыбнулся мне.
— Горб, в свое время я изучал грамматику и думаю, что вы путаете глагольные времена. Вы должны были сказать «принадлежали».
— Это вопрос не грамматики, а этики, — ответил я.
Прошла минута, прежде чем он заговорил снова.
— Знаете ли вы, Горб, — медленно и серьезно начал он с неуловимой грустью в голосе, — что я в первый раз слышу слово «этика» из человеческих уст? Вы и я — единственные люди на этом корабле, знающие его смысл.
— В моей жизни была пора, — продолжал он после новой паузы, — когда я мечтал, что буду когда-нибудь беседовать с людьми, пользующимися таким языком, что когда-нибудь я поднимусь из низин жизни, в которых я родился, и буду вращаться среди людей, говорящих о таких вещах, как этика. И теперь я в первый раз услышал это слово произнесенным вслух. Но это все между прочим. А по существу вы не правы. Это вопрос не грамматики и не этики, а — факта.
— Понимаю, — сказал я, — факт тот, что деньги у вас.
Его лицо просветлело. По-видимому, он остался доволен моей проницательностью.
— Но вы обходите самый вопрос, — продолжал я, — который лежит в области права.
— Пхе! — отозвался он, презрительно вытянув губы. — Я вижу, вы все еще верите в такие пустые вещи, как право.
— А вы не верите? Совсем?
— Ни на йоту. Сила всегда права. И к этому все сводится. Слабость же не права. Другими словами, полезно быть сильным и вредно быть слабым, или — еще лучше — приятно быть сильным из-за получаемых от этого выгод; и неприятно быть слабым, так как это невыгодно. Вот, например, владеть этими деньгами приятно. Владеть ими полезно. Но имея возможность владеть ими, я буду несправедлив к себе и к жизни во мне, если отдам их вам и откажусь от удовольствия обладания ими.
— Но вы несправедливы ко мне, удерживая их, — возразил я.
— Ничего подобного. Один человек не может причинить другому несправедливость. Он может оказаться несправедливым только по отношению к себе самому. Я убежден, что поступаю дурно всякий раз, когда соблюдаю чужие интересы. Как вы не видите сами? Могут ли две частицы дрожжей обидеть одна
