одурманена, и я оставил ее лежать на палубе, а сам снова нырнул в люк.
Источник дыма должен был находиться где-то возле Вольфа Ларсена. Я был уверен в этом и направился прямо к его койке. В то время как я шарил среди одеял, что-то горячее упало мне на руку и обожгло ее. Я отдернул руку и понял. Через трещины в дне верхней койки Вольф Ларсен поджег матрац — настолько он еще владел своей левой рукой. Сырая солома, подожженная снизу и лишенная притока воздуха, все время тлела.
Когда я стащил матрац с койки, он развалился и вспыхнул пламенем. Затушив горевшие остатки соломы на койке, я выбежал на палубу глотнуть свежего воздуха.
Достаточно было нескольких ведер воды, чтобы затушить матрац, и через десять минут, когда дым рассеялся, я позволил Мод сойти вниз. Вольф Ларсен был без сознания, но вскоре свежий воздух привел его в себя. В то время как мы хлопотали около него, он знаками потребовал бумагу и карандаш.
— Прошу не мешать мне, — написал он, — я улыбаюсь.
— Я все еще частица закваски, как видите, — написал он немного позже.
— Я рад, что вы теперь такая ничтожная частица, — сказал я.
— Благодарю вас, — письменно ответил он. — Но мне еще намного нужно уменьшится, чтобы умереть.
— И все-таки я весь здесь, Горб, — написал он потом. — Я мыслю яснее, чем когда-либо. Ничто не отвлекает меня, я могу хорошо сосредоточиться. Я весь здесь.
Это было как будто вестью из могильного мрака, ибо тело этого человека стало его гробницей. И в ней, в этом странном саркофаге, жил и трепетал его дух. Он будет жить и трепетать, пока не порвется последняя связь, и кто знает, не будет ли он жить и трепетать и после этого?
Глава 38
— Мне кажется, у меня отнимается и левая сторона, — писал Вольф Ларсен на следующее утро после попытки поджечь корабль. — Онемение все возрастает. Мне трудно шевелить рукой. Вам придется говорить громче. Рвутся последние нити.
— Вам больно? — спросил я.
Мне пришлось повторить свой вопрос громче, и лишь тогда он ответил мне:
— Не все время.
Левая рука его медленно и с явным трудом двигалась по бумаге, и нам было крайне трудно разбирать его каракули. Это было похоже на письмо духов, демонстрируемое на сеансах спиритов, по доллару за вход.
— Но я еще здесь, я весь здесь, — еще медленнее нацарапала рука.
Он уронил карандаш, и нам опять пришлось вложить его в ослабевшую руку.
— Когда боли нет, я чувствую полный мир и покой. Никогда я не мыслил так ясно. Я могу размышлять о жизни и смерти, как индусский мудрец.
— И о бессмертии? — громко спросила Мод, наклоняясь над его ухом.
Три раза его рука пробовала написать ответ, но безуспешно. Карандаш вываливался из его пальцев, и мы напрасно вновь вкладывали его. Тогда Мод своей рукой придержала его пальцы, и он огромными буквами, затрачивая на каждую по нескольку минут, вывел: «В-з-д-о-р».
Это было последнее слово Вольфа Ларсена, до конца сохранившего свой скептицизм. Рука упала, и тело слегка шевельнулось. Потом движения совсем прекратились. Мод отпустила руку, и карандаш, выпав из растопыренных пальцев, откатился в сторону.
— Вы еще слышите? — крикнул я, держа его руку и ожидая пожатия, которое означало бы «да». Ответа не было. Рука омертвела.
— Он, кажется, еще шевелит губами, — сказала Мод. Я повторил свой вопрос. Губы зашевелились. Мод дотронулась до них кончиками своих пальцев. Я еще раз повторил вопрос.
— Да, — сообщила Мод.
Мы выжидательно переглянулись.
— Какой смысл в этом? — спросил я. — Что можем мы сказать ему?
— О, спросите его…
Она запнулась.
— Спросите его о чем-нибудь таком, на что он должен был бы ответить «нет», — предложил я. — Тогда мы будем знать наверное.
— Вы голодны? — крикнула она.
Губы шевельнулись под ее пальцами, и она объявила: «Да».
— Хотите мяса? — был следующий вопрос.
