войны, должны отвечать интересам и пользе местного населения». Он отказался поддержать раздел Ближнего Востока между двумя империями, и скоро трое самых могущественных людей в мире возненавидели друг друга. Вильсон находил Ллойд Джорджа «скользким». 78-летний Клемансо, лавировавший между непоколебимо уверенным в своей правоте Вильсоном и думающим только о территориальных захватах Ллойд Джорджем, сетовал: «Я словно зажат между Иисусом Христом и Наполеоном Бонапартом». Остроумный Вейцман и застегнутый на все пуговицы американец отлично поладили. Ллойд Джорджа восхищал идеализм последнего, позволивший Британии получить все, чего она хотела. В обшитой деревянными панелями парижской зале, обставленной книгами, этим олимпийцам предстояло решить будущее мира; и их действия поразили даже циника Бальфура, наблюдавшего, как «три всемогущих и совершенно невежественных человека перекраивают границы континентов».
Амбиции Клемансо были столь же наглыми, как и претензии Ллойд Джорджа. На встрече с Лоуренсом Клемансо оправдывал свои притязания на Сирию тем, что французы, дескать, правили Палестиной во времена крестоносцев. «Это так, — ответил Лоуренс, — но ведь крестоносцы потерпели поражение, не правда ли?» Кроме того, крестоносцы никогда не владели Дамаском — а это и был самый желанный трофей Клемансо и краеугольный камень национальных надежд арабов. Французы не оставляли надежд на раздел Иерусалима по соглашению Сайкса — Пико, но британцы теперь отказывались вообще признавать этот договор.
Американский президент, сын проповедника-пресвитерианца, одобрил Декларацию Бальфура. «Подумать только, — говорил Вильсон, — я, сын простого пастора, смогу помочь возвратить Святую землю ее народу». Влияние на Вильсона оказали как протестантский филосемитизм в целом, так, в частности, и его советник Луис Брандейс, еврей из Кентукки, назначенный Вильсоном в 1916 году судьей Верховного Суда Соединенных Штатов и пробывший на этом посту до выхода на пенсию. «Народный адвокат» Брандейс являл собой образчик американского ученого и неподкупного общественного деятеля. В 1914 году только 15 тыс. из 3 млн. американских евреев были членами его Американской сионистской организации. К 1917 году в нее входили уже сотни тысяч американских евреев. Евангельские христиане лоббировали сионизм, а экс-президент Тедди Рузвельт, побывавший в Святом городе со своими родителями еще мальчиком, поддерживал «сионистское государство вокруг Иерусалима».
От Вильсона не ускользнуло опасное и болезненное противоречие между сионизмом и стремлением арабов к самоопределению. На каком-то этапе переговоров англичане предложили некий Американский мандат — новый термин, призванный обозначить нечто среднее между протекторатом и провинцией. Вильсон с интересом отнесся к этой возможности. Но, постоянно наблюдая ожесточенную схватку англичан и французов из-за Палестины и Сирии, он направил в бывшие Османские провинции так называемую комиссию Кинга — Крейна для выяснения настроений арабов. Комиссия, которую возглавили Чарльз Ричард Крейн — богатый чикагский промышленник и признанный знаток арабской культуры и политики, — и Генри Черчилль Кинг, председатель Оберлинского колледжа, математик и философ, — пришла к выводу, что большинство палестинских и сирийских арабов желают жить в Великой Сирии, королевстве Фейсала, под американским протекторатом. Но вывод комиссии никак не повлиял на исход переговоров — Вильсону не удалось обуздать своих союзников-империалистов. Через два года только что созданная Лига Наций закрепила за Британией Палестину, а за Францией — Сирию. Это решение Лоуренс назвал «трюк с мандатом».
8 марта 1920 года Фейсал был провозглашен королем Сирии (которая в ту пору включала территорию современных Ливана и Израиля). Своим министром иностранных дел он назначил уроженца Иерусалима Саида аль-Хусейни, а брат муфтия Амин на короткий срок получил должность в королевском суде. Воодушевленные появлением на карте мира нового арабского королевства, палестинские арабы приободрились и осмелели перед лицом сионистской угрозы. Вейцман предупреждал, что скорые проблемы неизбежны. Жаботинский и бывший российский революционер Пинхас Рутенберг[269] тайно формировали еврейские отряды самообороны; их численность скоро достигла 600 человек. Но Сторрз пренебрег сигналами об опасности.
Субботним утром 20 апреля 1920 года в городе, переполненном еврейскими и христианскими паломниками, на праздник Наби Муса собрались до 60 тыс. человек. Верховодили среди них представители семейства Хусейни. Вазиф Джавгарийе записал в дневнике, что они пели песни в знак протеста против Декларации Бальфура. Младший брат муфтия Хадж Амин аль-Хусейни подстрекал народ, потрясая портретом Фейсала: «Это ваш король!» «Палестина — наша земля, — взвыла в ответ толпа. — Евреи — наши псы!» Толпы людей хлынули в Старый город. Попавшийся им на пути старик-еврей был забит палками.
Как вспоминал впоследствии Халиль Сакакини, внезапно «ярость переросла в безумие». Из-под одежды показались кинжалы и дубинки, слышались вопли: «Религия Мухаммеда была основана мечом!» Город, по словам Вазифа, «превратился в поле битвы». Толпа ревела: «Смерть евреям!» И Сакакини, и Вазиф, оба ненавидевшие жестокость, вознегодовали не только на сионистов, но и на британцев.
Сторрз, покинув англиканскую церковь после утренней службы, сразу понял: Иерусалим вышел из-под контроля. Он бросился в штаб-квартиру в Австрийском хосписе, чувствуя себя так, словно кто-то «насквозь пронзил шпагой его сердце». В Иерусалиме у Сторрза было всего 188 полицейских. На следующий день беспорядки только усилились, и евреи начали всерьез опасаться, что арабы истребят их всех до единого. Вейцман кинулся к Сторрзу с требованием о помощи; Жаботинский и Рутенберг взяли в руки оружие и привели 200 вооруженных евреев к полицейскому управлению на Русском подворье. Сторрз запретил самовольное вооружение добровольцев, и тогда Жаботинский со своими дружинниками организовал патрулирование за стенами Старого города, постоянно ввязываясь в стычки с арабами — именно в этот день началась стрельба.
