чтоб делать всякие обобщения. Впрочем, в эпизоде с гостеприимной виллой на краю парка Монсо и деятельностью ее хозяина самой поразительной была даже не история с выживанием русских писателей, а история с главной книгой русского академика, чьим именем названы сегодня станция московского метро и длиннющий проспект, на котором так лихо завывает ветер, парижская история написания знаменитым русским ученым, основателем геохимии, биогеохимии, радиогеологии, создателем учения о биосфере и еще бог знает о чем – история написания Владимиром Ивановичем Вернадским его основополагающего труда о биосфере. В 1924 году шестидесятилетний ученый с мировым именем приехал в Париж искать человека, который создал бы ему нормальные условия жизни для написания солидного научного труда. Потому что большевистское правительство пока считало возможным создавать человеческие условия жизни только для самого большого начальства, жившего в Кремле. А деятели науки пока еще не были включены в привилегированный класс нищего пролетарского общества.
Попадая за границу, биофизик Вернадский писал более или менее откровенные письма в США своему сыну-историку Георгию Вернадскому. Из этих писем, преданных гласности замечательным издателем Владимиром Аллоем, мы и узнали о сотрудничестве, если можно так выразиться, великого биогеохимика и «короля жемчуга». Приехав в 1924 году в Париж, Вернадский остановился, как обычно, у своего друга-химика Валериана Агафонова, и стали они думать-гадать, где бы раздобыть денег для Вернадского. Агафонов был человек добрый, самоотверженный масонский друг Осоргина, прожил жизнь, посвященную науке и братской масонской взаимопомощи. Все меценаты отказывали Вернадскому, и тогда Агафонов посоветовал обратиться к Розенталю. Вернадский пошел в контору Розенталя на рю Лафайет, кишевшую служащими, там впервые увидел жемчужного короля, о чем он и сообщал в письме сыну: «…все время на ногах Л. Розенталь (хорошо говорящий по-русски). С ним мог говорить несколько минут. Он сказал, что Агафонов попал в точку, он как раз хотел сделать что-нибудь для “химии”, в ней ничего не понимая, но через своего друга Сильвана Леви, французского индолога, созовет французских ученых и обсудит мой проект».
Вернадский получил приглашение на обед на виллу в парке Монсо и так ее описывал в письме сыну: «Убранство соответствующее. С огромным вкусом и особой, не показной, роскошью. Настоящие картины старых школ – немецкие или голландские примитивы, в нише великолепная китайская статуя… богиня милосердия VIII столетия… В зале орган – жена музыкантша. За обедом были – жена и сын Розенталя, затем Перрен, Вейс, Ланжевен, Лакруа, Юрбан (химик), Борель (математик)… (Как вы догадываетесь, все – известные ученые. –
Проценты от этого миллиона должны были идти на науку. В результате всех дискуссий Владимир Иванович Вернадский получил довольно крупную по тем временам сумму в 30 000 франков и поехал с женой в комфортабельный Карлcбад лечиться и писать свою книгу. Позднее он неоднократно менял ее название, издавал ее и переиздавал, упоминал о некой помощи, которую оказали ему в науках Карл Маркс и партия, но никогда не упоминал о помощи Розенталя. Так как больше ни у кого денег Вернадскому получить не удалось, он в конце концов договорился с большевиками о том, что они забудут, хотя бы «среди своих», разговоры о «равенстве» и «классовой чуждости» и обеспечат научной элите особые привилегированные условия жизни. Об этом, снова оказавшись за границей, Владимир Иванович откровенно написал сыну в США: «Переходим в состав “привилегированный” в социалистическом диктаторском государстве». Кстати, со временем его письма, даже написанные за границей, становятся осторожнее. Он больше не пишет о терроре против интеллигенции, о каннибальстве, голоде и «фанатичных-изуверкабальных диаматах»: тоталитарное государство не беспартийный меценат, оно требует, чтоб ему продавались с потрохами и чтоб голосовали за все его, даже самые кровавые мероприятия… А письма оно умеет читать и за границей.
Ну а что же «король Розенталь»? Он по-прежнему щедро жертвовал на добрые дела, получил орден Почетного легиона, но во время кризиса окончательно разорился, потеряв за несколько недель чуть не полмиллиарда. Корреспонденту «Иллюстрированной России» он сказал, что вернулся к исходной бедности, но в промежутке у него лежит все же славное путешествие, и корреспондент написал, что это отличный урок отношения к жизненным успехам и неудачам. Спасаясь от нацистских лагерей смерти, Розенталь бежал через Португалию и Бразилию в США, где дожил до 1955 года, оставив воспоминания о своих добрых делах. Его называют нынче «русским Соросом» начала века.
Но продолжим нашу прогулку в районе парка Монсо. На бульваре Осман в роскошном доме № 158, построенном упомянутым уже Парантом, жил месье Эдуард Андре. Он женился на портретистке Нелли Жакмар, и супруги с любовью и тщанием превратили свой дворец в великолепный музей итальянского Ренессанса и французского ХVIII века. Мадам Андре пережила мужа и завещала их семейные коллекции Институту Франции, так что нынче эти коллекции всем доступны, а в них ведь и Рембрандт, и Карпаччо, и Фрагонар, и Давид, и Буше, и Шарден, и Тьеполо…
Дойдя до улицы Рембрандта, можно увидеть на углу столь неожиданную в Париже краснокирпичную пагоду. В ней антиквар Лоо разместил свою галерею азиатского искусства.
Чуть дальше, в своем особняке на улице Монсо (дом № 63) граф Моиз де Камондо, обладавший незаурядным вкусом и крупным состоянием, собрал коллекции обюссонских ковров, гобеленов, картин и скульптур. Граф был потомок банкиров и коллекционеров, живших во Франции со времен Второй империи. В 1335 году граф завещал свой дом и коллекции Союзу декоративного искусства. Он пожелал назвать музей именем своего сына Нисима де Камондо, который погиб, сражаясь за Францию на полях Первой мировой войны. Другим потомкам этого рода повезло, пожалуй, даже еще меньше, чем его бедному сыну: Париж был мирно оккупирован нацистами, и члены семьи кончили век в газовых камерах Освенцима…
Повернув влево по бульвару Мальзерб, вы попадете к началу авеню Веласкеса, выходящей в свою очередь к восточным воротам парка Монсо. В особняке под № 5 здесь обитал коллекционер и банкир Шошар, а в соседнем доме – политик, банкир и коллекционер Энрико Чернуски (по-французски Анри
