l:href="#n_1028">[1028]. Другим видом коллективного наказания была изоляция заключенных-евреев в их бараке. К подобной мере воздействия прибегали в Дахау в течение 1937 года как минимум трижды, в первый раз это было в марте, когда прибыли евреи из других лагерей. Взыскание наложила в централизованном порядке из Берлина Инспекция концентрационных лагерей, и, хотя Эйке присвоил себе авторство, приказ исходил, скорее всего, от самого Гиммлера[1029].
Фюреры СС заявили, что подобное коллективное наказание за «ложь о злодеяниях» в лагерях справедливо, поскольку были фанатично убеждены в существовании мирового заговора евреев, более того, в сговоре между заключенными конц лагерей и евреями за границей. С этим соглашалось подавляющее большинство служащих частей охраны СС. «На тот период, – вспоминал Рудольф Хёсс, – я считал справделивым наказание евреев, которых мы держали в своих руках, за распространение пугающих историй их собратьями по расе». Использование евреев в качестве заложников – идея, занимавшая нацистских фюреров в течение некоторого времени, стала занимать их еще больше в конце 1930-х годов, – как полагали лагерные эсэсовцы, даст возможность положить конец критике из-за рубежа[1030]. Администрация Дахау СС заставляла заключенных- евреев направлять письма протеста о «лживых сообщениях» в иностранные газеты. Ганс Литтен, прибывший в Дахау из Бухенвальда 16 октября 1937 года, сообщил своей матери 27 ноября 1937 года, что он вместе с другими заключенными-евреями наказан изоляцией в бараке и что она должна попытаться «повлиять на евреев в эмиграции… чтобы те воздержались в будущем от идиотской лжи о концентрационных лагерях, поскольку вся ответственность ляжет на содержащихся в Дахау евреев, как их «товарищей по расе». Естественно, подобный грубый шантаж эсэсовцев никого не ввел в заблуждение и его быстро раскусила зарубежная пресса[1031].
На период изоляции евреев Дахау в бараках они в течение нескольких недель были практически полностью отрезаны от всех других заключенных. За исключением нескольких минут «физзарядки», они круглые сутки оставались взаперти в бараке, стекла окон которого были закрашены белой краской и едва пропускали дневной свет; в бараках стояла духота, особенно в знойные летние месяцы. Заключенные проводили большую часть времени лежа на соломенных тюфяках, страдая от голода, поскольку им не позволялось пополнять рацион за счет покупок в лагерной столовой[1032]. Но худшим из всех был запрет на почтовые отправления, травмировавший как самих заключенных, так и их родственников на воле. В конце августа 1937 года Гертруда Глоговски, тщетно прождав почти месяц письма от мужа из Дахау, будучи сама узницей тюрьмы в Морингене, в отчаянии написала лагерной администрации: «До сих пор его письма поддерживали меня. Теперь, когда их нет, я на пределе»[1033].
Но какой бы жестокой ни была изоляция заключенных Дахау, эта мера имела кое-какие преимущества для жертв. Поскольку заключенные-евреи были освобождены от перекличек и принудительного труда, они хотя бы на время получали возможность избежать издевательств эсэсовских охранников. Пытаясь скрасить однообразие будней, они играли на музыкальных инструментах, обсуждали политические проблемы, беседовали. Застрельщиком в этом был Ганс Литтен, он охотно делился с товарищами знаниями по искусству и истории, много говорил о литературе и поэзии. Но это было последним рывком Литтена. Сразу же после снятия изоляции в конце декабря 1937 года возобновилась обычная лагерная жизнь, и Литтен был вынужден сгребать снег в составе рабочей команды. Пять без малого лет пребывания в нацистских застенках свое сделали – Ганс Литтен был на пределе физических сил, исхудал и выглядел стариком. Конец наступил в начале 1938 года. После смерти еврейского капо он и несколько других заключенных Дахау подверглись пыткам – эсэсовцы подозревали их в сговоре. Литтена допрашивал штандартенфюрер Герман Барановски. Вскоре после полуночи 5 февраля Ганса Литтена обнаружили повесившимся в лагерной уборной. Ему было всего 34 года, и он стал одним из сорока заключенных, погибших в Дахау в период с января по май 1938 года; по крайней мере, половину из них бросили в концлагерь только за то, что они – евреи. Как и Ганс Литтен[1034].
Месяцы мрака
1938 год стал роковым для евреев Третьего рейха[1035]. За предшествовавшие ноябрьскому погрому месяцы подстрекаемые Гитлером и другими нацистскими фюрерами власти перешли во фронтальное наступление на еще остававшихся в рейхе на свободе евреев. Запрет на юридические профессии, санкционированный государством грабеж еврейских фирм, экспроприация их собственности – вот что ждало теперь евреев рейха. Сыграл роль и аншлюс Австрии, сопровождаемый грабежами и насилием, именно он и обусловил бешеный всплеск антисемитизма[1036]. И с усилением нацистского террора против евреев изменилась и роль концентрационных лагерей. Теперь они играли более значимую роль в антисемитских преследованиях.
Первый удар обрушился на евреев Австрии во время волны арестов весной 1938 года сразу же после германского вторжения. Первоначально полиция сосредоточилась на политических противниках и выдающихся государственных деятелях, многие из которых были евреи; первый транспорт с 150 австрийскими арестантами прибыл в Дахау 2 апреля 1938 года, в этой группе было 63 еврея[1037]. Новые нацистские правители Австрии, взяв в пример общегерманские рейды в апреле 1938 года по отлову «уклонявшихся от работы», хватали по всей стране заодно с «асоциалами» и видных евреев. Поскольку на тот период эти инициированные сверху рейды не носили направленно антисемитский характер, власти в мае 1938 года приступили к широкомасштабной акции в захваченной Австрии, причем явно антисемитского толка. Евреев заклеймили как «асоциалов», «преступников», – одним словом, как «нежелательные элементы». Прикрываясь приказами, СС и полиция устраивали внезапные облавы в городских парках, на улицах, площадях и в ресторанах, арестовывая евреев просто за то, что они евреи. В конце мая 1938 года один подающий надежды офицер СД Адольф Эйхман, недавно назначенный на должность в Вену, рассчитывал, что приблизительно 5 тысяч евреев, главным образом жителей Вены, уже в ближайшие
