— А думали ли вы, папаша, что и вам худо будет?
— Нет, — сказал папаша, — не думал я, что мне худо будет».
Книги Бабеля — хорошие книги.
Русская литература сера, как чижик, ей нужны малиновые галифе и ботинки из кожи цвета небесной лазури.
Ей нужно и то, что понял Бабель, когда он оставил своих китайцев устраиваться, как они хотят, и поехал в «Конармию».
Литературные герои, девушки, старики, молодые люди и все положения их уже изношены. Литературе нужна конкретность и скрещивание с новым бытом для создания новой формы[341].
СОВРЕМЕННИКИ И СИНХРОНИСТЫ
История этого отрывка следующая:
Я прочел свою фамилию в «Русском современнике» рядом с фамилиями Абрама Эфроса, Козьмы Пруткова и еще какого-то классика.
Тогда я написал в «Русский современник» письмо.
В этом письме я выразил удивление тому, что оказался современником Тютчеву и Пруткову, не отрицая самого факта, но категорически отрицал свою одновременность с Абрамом Эфросом и Ходасевичем, утверждая, что это только хронологическая иллюзия. Письмо не было напечатано, и статья только использовала эту тему.
Льва Лунца, ныне покойного, я узнал, когда он был еще мальчиком, через каждое слово говорящим «моя меме».
«Меме» его с отцом уехали за границу. Лунц выбрал — остаться.
Лунц был мальчик из средней буржуазной семьи. Она дала ему хорошую подготовку в смысле хотя бы знания иностранных языков. Как каждый мальчик, Лунц увлекался Дюма, Стивенсоном, капитаном Мариеттом. Каждый мальчик под давлением «меме», давлением традиции отказывается от своей детской литературы и переходит к Тургеневу и Вересаеву.
Лунц выбрал — остаться.
Будучи чрезвычайно образованным для своего возраста человеком и начитанным специалистом-филологом, он остался на почве юношеского романтизма и юношеской сюжетной действенной литературы.
Мама и папа (милые люди) — традиции — уехали, а Лунц писал веселый роман в письмах о том, как едут почтенные люди через границу и везут с собой деньги в платяной щетке. Щетку крадут. Тогда начинается бешеная скупка всех щеток на границе. Роман кончается письменным заказом одного лавочника: «Еще два вагона платяных щеток прежнего образца».
Лев Лунц был — как трава, выросшая в прочищенном лесу.
Судьба избавила его от компромиссов.
Вещи его не напечатаны, потому что они не традиционны. Наши современники больше всего любят молодых, пишущих не хуже старых, и это большая вина всех друзей неплохо пишущего Леонова.
Друзья Лунца теряют сейчас свою молодость.
Михаил Слонимский, начавший прекрасным скетчем и советскими небылицами, ушел в обыкновенные рассказы. «Машина Эмери» — способная книга, но писать ее не стоило.
Не нужно стремиться выполнять задания старых театров. Не нужно увлекаться темой. Не нужно говорить «моя меме».
Мама уехала.
Нужно прекратить «охрану» культуры, передать музеи в Госхран, с правом обозрения, а в старой литературе изучать метод, а не тему. Тема заняла сейчас слишком много места. Она кажется достаточной пролетарским писателям для создания новой литературы, и она же угнетает Ахматову.
Есенина тема загнала в пивную и не пускает его оттуда: он должен пить и раскачиваться, как пьяный.
Казин рассказывает о всех своих родственниках по порядку[342].
И даже Маяковский сидит в плену своей темы: революция и любовь, извиняющаяся за то, что она пришла во время революции.
А что в стихах тема?
Так, гвоздь, на котором можно повеситься самому, а можно и повесить только шляпу.
Поэты уже начинают бежать из областей, занятых их темами. Где сейчас Маяковский?
«Нигде, кроме как в Моссельпроме» или «Сообщаем кстати — в Госиздате».
И пускай гуляет, там ему тема не мешает, и там он отгуляется.
