В «Падении династии Романовых» (прежде — «Февраль») Э. Шуб нет доснятых кусков[450].
Весь материал: история, снятая
Между тем картина получилась современная. И не потому, что Николай Романов хотел, чтобы его сняли как величественного и доброго царя, а Керенский хотел быть снятым очаровательным. А помещик, тыкающий палкой в борозду, проведенную чужим трудом, позировал как добрый хозяин.
Нет, она потому наша, что монтажер,
В трехсотлетие дома Романовых идут из Кремля золоченые люди.
Среди них — градоначальник. Он грозит кулаками толпе, очевидно, крича: «Шапки». Николай идет мелким и спутанным шагом.
Едут февральские восторженные и наивные грузовики.
Идут солдаты гарнизона, вооруженные офицерскими шашками.
Керенский взлетел в воздух,
Картина восстанавливает эпоху.
Ленты встали из коробок.
Из 60 000 метров просмотренного негатива и позитива собралась картина в 15 000 метров[451], кроме надписей.
Чистым выигрышем оказался получившийся в результате просмотра каталог лент.
Фильма интересна не только исторически.
Оказалось, что десять-одиннадцать лет тому назад хорошо снимали. Есть кадры эйзенштейновской силы. Манера старых операторов снимать длинными кусками, их спокойные панорамы, длинные шествия совпадали с тем, к чему опять идет кинематография.
Техника ленты в руках конструктивистки Э. Шуб так осмыслена, что вещь представляет собой и чисто кинематографический интерес.
А прошлое, как оказалось, за десять лет далеко ушло от нас. Мы отошли от него как два паровоза, идущие в разные стороны.
Глубокой стариной, восемнадцатым веком кажется русская провинция. Шляпки. Юбки. Гимназисты.
Это уже экзотика.
Лента обильно переклеена и снимками с подлинных документов.
Это — лучший вид надписей.
Надписи от экрана введены хорошо. Не лезут и не хвастаются.
Во всей ленте есть то, что редко удается современной кинематографии. Конструктор вещи не лезет в кадр, не захлебывается от собственной талантливости.
Лента является крупным кинематографическим событием нашего года. Год же в кинематографии явно не високосный. Но вещь удалась и объективно. Эсфирь Шуб показала себя человеком с собственным умением. Она показала, что можно идти и таким путем. Вообще то, что лежит в подвалах и фильмотеках, пропущенное через умелую моталку, подобранное по монтажным листам, интереснее того, что выпускается с фабрик.
Фотографически из всего материала слабей Февраль. Снято, очевидно, поспешно. Как будто дрожащим аппаратом.
В царские времена люди от скуки не торопились.
ЭСФИРЬ ШУБ
Маяковский называл свой очерк «Париж» «Записками Людогуся»[452].
Людогусь — это сам Владимир Владимирович, вытягивающий шею, чтобы увидать далекое.
За шутливым названием «Людогусь» лежит уверенность в себе.
Вот что писал Маяковский:
«Вы знаете, что за птица Людогусь? Людогусь — существо с тысячеверстной шеей: ему виднее!
У Людогуся громадное достоинство: „возвышенная“ шея. Видит дальше всех. Видит только главное. Точно устанавливает отношения больших».
Людогусь любил вещи Эсфири Ильиничны Шуб.
