Конечно, труднее всего будет с первыми. Дядя ставил меня в известность, что с караваном управляющего Томского отделения Госбанка, князя Кекуатова, уже двигающегося Сибирским трактом, отправлено в мое распоряжение три миллиона рублей ассигнациями. Я не отказался бы от такого подарка, но, к сожалению, деньги частично предназначались на возмещение уже понесенных расходов и организацию второй волны переселения, ожидающейся этой зимой. А больше половины этой гигантской для Сибири суммы должны были поступить в фонд помощи размещения иностранцев. Мне предлагалось самому выбрать надежный банк, организовать работу организации и решить вопрос с покупкой и передачей в аренду земли. Секретарь его высочества принца Ольденбургского полагал, что одних процентов с удачного размещения наличных будет довольно, для основных трат. Наивный. Я уже векселей более чем на триста тысяч выписал. И для поддержания, слепой пока, веры в мою чуть ли не бесконечную платежеспособность эти долги намерен был немедленно оплатить. Немедленно, по прибытии денег в Томск конечно же.
Особенно порадовал перечень профессий мужчин первой волны орды. Два десятка врачей, тринадцать инженеров, два гидролога, более двухсот – это из примерно тысячи – люди, знакомые с промышленным производством. Как мы и предполагали – большая часть, шестьсот семьдесят семей, намеревались заняться сельским хозяйством. Карл Васильевич рекомендовал изыскать возможность расселения голштинцев компактными группами, с образованием деревень с преимущественно датским населением. Возможно, с теми, кто не поместится в предоставляемые казаками усадьбы, так и придется поступить.
А быть может, и нет. Особенно, если им показать на карте те места, где достаточно места для образования новых населенных пунктов. Юго-запад Барабинской степи, обширное плато в верхнем течении Катуни – это где в мое время Усть-Кокса была, или отвоевывать землю под распашку у тысячелетней тайги на юго-востоке Мариинского округа. Такой вот невеликий выбор. А вдоль трактов все давно заселено. Причем очень плотно. Там раздвигать старожилов себе дороже. Народ тут лихой живет. Станут датчане в тайге целыми семьями «теряться», а мне потом отвечай.
Есть, правда, еще один вариант. Кулундинская степь! Но его я для второй волны решил приберечь. Дело в том, что тридцатого июня 1865 года, и это третья отличная новость, Высочайше утверждено Положение Комитета Министров «О порядке переселения в Западную Сибирь»! И разговоры в кулуарах стали Законом Империи.
Жителям центральных и северо-западных нечерноземных губерний, прибалтийских, польских и финляндских губерний отныне дозволялось, своей волей отписываться в оставляемых общинах и переселяться на территории от Урала до Енисея. Паспорта вменялось в обязанность выписывать уездным и волостным исправникам, без согласования со старостами общин, на срок до трех лет. По истечении этого срока рискнувшие отправиться на восток обязаны были либо приписаться к существующим общинам, либо подать в присутствие заявление на образование «нового поселения на пустолежащих землях». Наделение пригодными для земледелия участками должно было осуществляться согласно положениям Указа от 1843 года – по пятнадцать десятин на семью. Переселенцы освобождались от рекрутской повинности, всех поборов и платежей на пять лет со дня приписки на новом месте жительства.
Ни о какой финансовой помощи добровольным переселенцам речи не шло. Да я, в принципе, на это и не надеялся. Прекрасно понимал, что основному локомотиву закона – крупным землевладельцам Урала, хозяевам многочисленных заводов – сытые и довольные жизнью крестьяне были не нужны. Они, в отличие от меня, не безосновательно надеялись, что существенная часть народа, который неминуемо должен ломануться из голодной Центральной России в не бедствующую Сибирь, останется сразу за Камнем. И рано или поздно, пополнит армию заводских рабочих.
Этим же законом губернским правлениям предписывалось создать переселенческие комиссии, состоящие из землемеров, полиции и врачей, под председательством вице-губернаторов или самих начальников губерний. А к шестнадцати пунктам всеподданнейшего отчета для сибирских регионов добавлялся семнадцатый – «Сведения, касающиеся вновь освоенных пустолежащих земель и их населения». То, что мы делали полуофициально, Высочайше дозволено. Ура! За зиму нужно было приготовить фотоальбомы, а весной отправлять моего «капитана» Кухтерина на запад.
Порядок и правила поселения добровольцев на Кабинетных территориях, в пределах АГО, существенно отличались. Там, например, пятилетней амнистии по податям не существовало. Однако кто-то очень умный или хитрый внес в параграфы, касающиеся царевой вотчины, интересный пунктик. Мой личный юрисконсульт Герочка сразу оценил и обратил на это внимание. Теперь дозволялось, во-первых, покупать кабинетные пахотные земли с оплатой ежегодных, но сильно уменьшенных податей. А во-вторых, впервые, применительно к частной собственности монаршей семьи, прозвучало слово «концессия». Законом устанавливались правила получения разрешения на разработку любых, кроме золотоносных, месторождений, и приводились таблицы для расчета ежегодных платежей.
У меня даже ладони вспотели от осознания открывающихся перспектив! Железо Кузнецкого округа. Медь, асбест, графит – Бийского. Да чего это я! Теперь можно было совершенно легально затевать разработку гигантского Озерно-Асгадского серебра. Вот закончит Суходольский чуйские бомы взрывать – и сразу… И рудники в Мундыбаше. Там такая богатая руда, что Чайковский плакать от счастья будет! В чугун ее прямо там переплавлять и по Томи сюда сплавлять. Там, к югу от Кузнецка, и угля полно!
Едрешкин корень! Запрет на «огневые» производства так и не отменили! А как руду плавить без огня?! Придется пока камни по реке возить, а в Тундальской уже переплавлять… Еще одну каторгу построить? И где на все это деньги брать? И людей?
Перспективы перспективами, а реальность диктовала свои условия. Медленно, очень медленно, но дела, слава Богу, начинали продвигаться. Сдвигаться с мертвой точки. В июне вывезенные мной с Томского железоделательного завода мастеровые только начали обустраиваться на новом месте. Выкопали, как временное жилище, землянки и приступили к строительству дамбы на успокоившейся, смирившейся после весеннего буйства, речке Тундушке.
Чайковский, старавшийся контролировать каждый этап устройства новых заводов, стал в Томске редким гостем. Однако ради того, чтоб представить мне приехавшего наконец Пятова, старый неугомонный генерал выбрал-таки время.
– Вот, ваше превосходительство, – топорща от гордости седые усы, провозгласил Илья Петрович. – Гордость нашего Отечества! Замечательный, талантливейший инженер, Василий Степанович Пятов. Уж теперь-то мы за дело всерьез возьмемся!
– Доброго дня, ваше превосходительство, – обозначил поклон опальный металлург. Честно говоря, гением он не выглядел. Обычный, слегка грузный сорокалетний мужик, с потемневшими от копоти и въевшихся навечно мельчайших крупинок железа руками. Коротко стриженный, и чисто выбритый. Ни усов, ни бакенбардов. Мешки под глазами и усталые, чуть ли не еврейские – с рождения скорбные – глаза.
– Здравствуйте, господин Пятов, – жестом предложив гостям присаживаться к столу, поприветствовал я долгожданного инженера. – Как добрались? Вам уже показали эм… апартаменты?
– Да, благодарю, ваше превосходительство. Мне, право, неловко. Илья
