Но я оставляю способ его убийства на ваше усмотрение. Говорят, что дашнаки неплохо устраивают теракты с помощью взрывчатки. Громко, но надежно. Хотя, на всякий случай, неплохо бы проверить – не выжил ли Энвер-паша после взрыва, и добить его из пистолета в затылок. Короче, не мне вас учить. Самое главное – этот тип не должен добраться до Европы. А то он способен натворить таких дел, что нам они еще долго будут икаться. Ну, что, товарищ Камо, если вам все понятно, то за работу.
– Да, товарищ Османов, – кивнул Камо, – мне все понятно. Живыми эти гады от нас не уйдут.
17 марта 1918 года. Дербент. Крепость Нарын-кала.
Прапорщик Николай Гумилев.
Ровно три месяца прошло с той знаменательной встречи в кафе «Дю Солей» в Женеве. Я благословляю судьбу, которая свела меня с полковником Антоновой и ее товарищами. Сейчас я с ужасом думаю о том, что стало бы со мной, если бы я не сумел укротить свою гордыню, и отказался от сделанного мне предложения.
После того, как я закончил все бюрократические формальности и получил предписание отправиться из Парижа в Петроград, я снова отправился в Женеву и встретился там с Ниной Викторовной. Она уже закончила свои дела по подготовке к отправке солдат и офицеров Экспедиционного корпуса в Россию. Переговоры велись как с французской, так и с германской сторонами. Ведь взамен во Францию отправлялись солдаты и офицеры Чехословацкого корпуса. Русские дипломаты сумели разрешить казалось бы неразрешимое. Это как в старинной народной загадке про перевозку через реку на лодке козы, капусты и волка. И, надо сказать, со своей задачей они справились блестяще. Все желающие вернуться домой, к своим семьям – а таких было подавляющее большинство, – вскоре отправились на Родину.
Мы же с полковником Антоновой и сопровождавшими ее лицами на литерном поезде пересекли границу Швейцарии и Германии, направляясь в Берлин. Как я понял, Нина Викторовна там должна была встретиться с канцлером фон Тирпицем для решения каких-то политических вопросов. Я своими глазами увидел, с каким уважением относится к этой удивительной женщине седобородый адмирал, патриарх германской государственности.
А потом мы отправились в путь на Родину. Я ожидал увидеть по дороге в Петроград охваченные мятежом города и веси, голодных крестьян, останавливающих поезда и грабивших пассажиров. Но, к моему удивлению, ничего похожего на то, о чем писали французские и английские газеты, я в большевистской России не увидел. Жизнь шла своим чередом, народ был более-менее доволен новой властью. Правда, изображения двуглавых орлов сменили красные флаги, а вместо полицейских на перронах железнодорожных станций расхаживали вооруженные патрули с красными повязками на рукавах, которые дотошно проверяли документы у прибывших пассажиров.
По дороге я о многом переговорил с Ниной Викторовной. Она удивила меня своими познаниями как в области внешней политики, так и в знании литературы. Причем, многие из тех стихов, которые я от нее услышал, оказались мне совершенно незнакомыми. Они были о жизни, о любви, о долге человека перед Родиной.
Особенно мне запомнилось стихотворение о старом поручике, который отказался сдать врагу обороняемую им крепость. Нина Викторовна с выражением читала:
Что защищать? Заржавленные пушки, Две улицы то в лужах, то в пыли, Косые гарнизонные избушки, Клочок не нужной никому земли? Но все-таки ведь что-то есть такое, Что жаль отдать британцу с корабля? Он горсточку земли растер рукою: Забытая, а все-таки земля. Дырявые, обветренные флаги Над крышами шумят среди ветвей… «Нет, я не подпишу твоей бумаги, Так и скажи Виктории своей!» Потом, когда вражеский штурм был отбит, поручика с почетом отправили в отставку. Он же: Он все ходил по крепости, бедняга, Все медлил лезть на сходни корабля. Холодная казенная бумага, Нелепая любимая земля…* (*Константин Симонов «Поручик»)– Нина, Викторовна! – вскричал я, – ради Бога, скажите, кто написал эти замечательные стихи?
Полковник Антонова загадочно – как замечательно это у нее получается! – усмехнулась, и посмотрела на меня.
– Николай, – сказала она, – вы его не знаете. Но это не столь важно. Важно же другое – военный человек должен защищать свою Родину в любой ситуации, даже когда для некоторых она «не нужная никому земля». Вот и вы, Николай, скоро отправитесь в трудную экспедицию, чтобы земли на окраине России остались русскими.
Как я понял, речь шла о том опасном и трудном путешествии, о котором мне говорил граф Игнатьев во время нашего свидания в Женеве.
И вот я в Дербенте, древнем городе, помнившем древних персов, скифов и легионы Помпея и Лукулла. Мы с великим князем Михаилом Александровичем беседуем в крепости Нарын-кала, возвышающейся над узенькими улочками Старого города. Перед нами древнее Каспийское море и стоящие у причалов пароходы. Конно-механизированная бригада Красной гвардии, готовилась к походу в Южную Персию на помощь корпусу генерала от кавалерии Николая Николаевича Баратова. Перевезя морем личный состав и технику в порт Энзели, бригада генерал-лейтенанта Романова начнет свое движение к Ханекин, где находился штаб корпуса Баратова.
– Ваше императорское высочество, – обратился я к великому князю, – скажите мне, только честно, вы служите большевикам потому, что они держат в заложниках вашу семью?
Великий князь с улыбкой посмотрел на меня, как взрослые смотрят на несмышленых детишек.
– Что вы, господин прапорщик, – снисходительно сказал он, – просто однажды я заглянул в бездну, в которую катилась Россия, и ужаснулся. А когда понял, что остановить нашу страну на краю этой бездны могут только большевики и их вождь Сталин, то именно тогда я и сделал свой выбор. И прошу вас, не называйте меня больше «вашим императорским высочеством». Титул без реального его наполнения выглядит насмешкой и издевательством. Я для вас – «товарищ командир», ну, или на худой конец, «господин генерал-лейтенант». Хотя и слово «господин» не стоит употреблять всуе. Да и столь ли это важно? Помните, как у Шекспира: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».
Я был немного ошарашен этими словами бывшего великого князя. Но то, что мне довелось увидеть во время моего
