Перейду к молодым прозаикам. Это — известные уже по имени на Западе (русском) серапионы. Серапионы родились в Питере, в конце коридора Дома искусств, в комнате Михаила Слонимского. Первоначально хотели называться «Невский проспект». Слонимский — хороший мальчик лет 22, любящий лежать в кровати до четырех часов в дни, когда у него нет хлеба. Отличие серапионов от прочих литературных групп то, что на их собраниях не говорят ни о политике, ни о мистике, а только о мастерстве. Делятся они, по словам Евгения Замятина[304], на Восток — Всеволод Иванов, Зощенко Михаил, Николай Никитин, — эти работают над языком, принадлежат к традиции, начатой Далем и Вельтманом и продолженной Лесковым, и на Запад — это Каверин (Зильбер — не знаю, для чего ему понадобился псевдоним), Лев Лунц, Михаил Слонимский, Николай Тихонов (он же поэт) и два поэта: Владимир Познер и Елизавета Полонская. Западники тянут в сторону авантюрного романа. Романы они хотят писать и пишут без психологии, с игрой, с сюжетом.
Каверин — тот совсем математик, строит и вычисляет. Пишет странные вещи. Играют люди в карты, у них драма. А карты тоже играют. Очень ловко соединено.
Михаил Слонимский пишет вещи военные и скетчи, связано все это тем, что пишет он без «потому что».
Лев Лунц драматург, с традицией испанского театра. Написал несколько пьес. Одна из них — «Обезьяны идут» — ему надоела и не нравится, а мне очень.
Восток — Запад собираются вместе и работают. И друг на друга влияют.
Разговоры там особенные…
Упрекают за плохо сделанный рассказ как за преступление. Так раньше говорили только про стихи.
Когда Горнфельд написал, кажется в «Вестнике литературы», рецензию на книжку Всеволода Иванова «Партизаны»[305], где разбирал героев произведения как живых людей, то серапионы сильно веселились.
Впрочем, они тоже любят, когда их хвалят.
На некоторые бытовые темы у них [не] рекомендуется писать про мистических чекистов и сентиментальных убийц. Не потому, что не разрешит цензура, а потому, что это дурной реализм. Дешево стоит.
Политические убеждения у серапионов разные, но они из-за них не ссорятся.
У каждого из них скоро выйдет по книжке, и тогда можно будет написать подробно.
IIНас упрекают пролетарские писатели, что мы про них не пишем.
Пролетарские писатели в Петербурге представлены слабо. И не потому, что они были бездарны.
Перехожу к личному разговору. Кажется, Илья Садофьев меня в чем-то упрекал в «Петербургской правде».
Илья Садофьев, Вы меня считаете белым, я считаю Вас красным. Но мы оба русские писатели. У нас у обоих не было бумаги для печатания книг. Это кажется, Вам кажется, что мы враги, на самом деле мы погибаем вместе.
Русская литература продолжается.
Революцией и нэпом разрушена Россия. Не дымит металлический завод, на котором Вы когда-то работали.
А Вы помните, как приняли у нас Нобеля?[306]
А русская литература и наука продолжаются. Мы оказались самыми крепкими.
Среди вас, пролетарских писателей, есть талантливые люди.
Но вы ошибаетесь, когда хотите создать пролетарское искусство.
Искусство не там, где идеология, а там, где мастерство.
Русская литература продолжается, и пока вы не будете работать вместе с нами, вы будете провинциалами.
Не будем упрекать друг друга.
Если я жил когда-нибудь лучше Вас, мы давно сравнялись.
Может быть, Вы ненавидите меня.
А я, через гору трупов, протягиваю Вам руку.
ОГЛУМ
Оглумом называется одна болезнь у лошадей. Во время ее лошадь, если поставит ногу за ногу, то так и стоит, потому что не догадывается переменить положение. Не ест, потому что не знает, что это нужно. Воду пить не умеет: слишком глубоко опускает голову в ведро, вода идет ей в ноздри. Одним словом, ведет себя нецелесообразно. Не знаю, можно ли с ней разговаривать. Но поговорим. 15 марта 1922 года перебежал я из России в Финляндию. Посадили меня в карантин. Не имел никаких бумаг. Очень нервничал, не знал, кто может установить мою личность. Вспомнил, что рядом, в Куокалла, живет Илья Репин. Я с ним был знаком. Послал письмо. Сообщил ему, что в России выходят его воспоминания. Репин ответил тот час же. Вот копия письма:
22 марта 1922 г.
О милый Виктор Борисович — конечно, я вас хорошо знаю и люблю. Но что это Вы упражняетесь в «новой» безграмотной орфографии!!!?
Что же Вы боитесь своего начальства?
Ну как же я могу поручиться, что Вы не большевик?
Да, Вы были похожи на Лермонтова…
Дальше идут комплименты.
Поручительство я достал из Англии, но все же сильно испугался.
Выйдя из карантина и живя на одной даче в Райволо, без права езды по железной дороге. Читал я тамошнюю газетку «Новая русская жизнь», теперь она уже закрылась. В составе редакции были некоторые петербургские профессора. Злобой дня было советское людоедство. «Новая русская жизнь» перепечатывает из советской газеты доклад какого-то члена волисполкома о том, как один отец, когда дочь его умерла, распорол ее живот от груди до половых органов и использовал внутренности как «жизненные припасы». Ужасное сообщение, которым, конечно, нельзя пользоваться в целях агитации. Иначе получится тоже людоедство.
Сообщение волисполкома написано обычным советским чиновничьим языком и безграмотно. «Новая русская жизнь» перепечатывает это сообщение со следующим примечанием: «Печатаем этот отрывок, сохраняя орфографию подлинника, но восстанавливая везде букву Ѣ».
Вы подумайте, на что люди обратили внимание! Я утверждаю, что газета, напечатавшая эти строки, больна была «оглумом» в тяжелой форме. Ее сумасшествие тяжелей сумасшествия того человека, который распорол живот своей мертвой дочери.
Он пил своими ноздрями не воду, а кровь и заметил в ней одно: «нет буквы ять». Этим белым ятем сильно пропахла Россия за рубежом.
Сейчас я занят унизительной работой, сдавая книги в издательства, должен исправлять новую орфографию на старую.
Делаю это, зная, что делать нельзя.
Но что мне делать, одинокому человеку?
Я обращаюсь к съезду преподавателей, который на днях соберется в Праге. «Товарищи (я сам преподаватель), граждане и современники. О бессмысленности старой орфографии вы знаете, ведь вы тоже ученики Бодуэна де Куртенэ, Щербы, вы знаете, что старая орфография не имеет даже исторических прав на существование. Но дело не в этом только. Старая орфография сделалась политическим вопросом, и это позорно. Нельзя строить свою жизнь, хотя бы и эмигрантскую, под оглумным знаменем борьбы за Ѣ. Лошадь, больную оглумом, убивают. А нам нельзя умереть — мы русская интеллигенция».
ПРОБНИКИ
Чаплин говорил, что наиболее комичен
