— Вы не обопретесь на мою руку, сэр? — спросил он. — Дождь-то всерьез зарядил. Может, лучше в дом вернетесь?
— Оставь меня в покое, — был ответ.
Джон ушел, не заметив меня. Мистер Рочестер вновь попытался пойти дальше, но почти тут же отказался от этого намерения и ощупью вернулся в дом, закрыв за собой дверь.
Теперь к ней направилась я и постучала. Мне открыла Мэри, жена Джона.
— Мэри! — сказала я. — Здравствуйте!
Она вздрогнула, словно узрев привидение.
Я поспешила ее успокоить, и в ответ на ее сбивчивое: «Это и правда вы, мисс? В такой поздний час, да еще лесом!» пожала ей руку и последовала за ней на кухню, где Джон уже сидел у жарко пылающего огня.
В двух словах я объяснила им, что знаю обо всем случившемся после того, как я покинула Тернфилд, и добавила, что хочу увидеть мистера Рочестера. Я попросила Джона сходить за моим сундучком на дорожную заставу, где я отпустила коляску, а затем, снимая шляпку и шаль, осведомилась у Мэри, найдется ли для меня место переночевать здесь. Она ответила утвердительно, хотя и с некоторым сомнением. Я объявила, что остаюсь, и тут в гостиной зазвонил колокольчик.
— Когда войдете, — сказала я, — доложите вашему хозяину, что с ним хотят поговорить, но меня не называйте.
— Не думаю, что он вас примет, — сказала она. — Он до себя никого не допускает.
Когда она вернулась, я осведомилась, что он ответил.
— Велел, чтобы вы сказали свое имя и какое у вас к нему дело.
С этими словами она поставила на поднос стакан с водой и свечи.
— Он поэтому и звонил?
— Да. Когда темнеет, он всегда свечи требует, хоть ничего не видит.
— Дайте мне поднос. Я отнесу.
Я забрала у нее поднос, и она проводила меня до двери гостиной. Поднос у меня в руках дрожал, вода расплескалась, сердце громко стучало. Мэри открыла дверь передо мной и закрыла ее, когда я вошла.
Комната выглядела мрачной. Огонь в камине еле теплился, а над ним, прижимаясь лбом к высокой старомодной каминной полке, нагибался слепой обитатель дома. Сбоку лежал его старый пес Лоцман, свернувшись в тугой клубок, будто опасаясь, как бы на него ненароком не наступили. Когда я вошла, Лоцман навострил уши, потом тявкнул, вскочил и радостно прыгнул ко мне, чуть не выбив поднос у меня из рук. Я опустила поднос на стол, потрепала пса по спине и шепнула: «Лежать!»
Мистер Рочестер машинально обернулся взглянуть, что происходит, но тут же со вздохом вновь нагнулся к огню.
— Подайте мне воду, Мэри, — сказал он.
Я подошла к нему со стаканом, полным теперь только до половины. Лоцман, не угомонившись, прыгнул за мной.
— В чем дело? — спросил мистер Рочестер.
— Лежать, Лоцман! — снова шепнула я, и рука мистера Рочестера, взявшая стакан, повисла в воздухе. Он будто прислушивался к чему-то. Потом выпил воды и поставил стакан.
— Это же вы, Мэри?
— Мэри на кухне, — сказала я.
Он быстро протянул руку, но не коснулся меня, так как не мог определить, где я стою.
— Кто это? Кто это? — требовательно повторял он и, казалось, принуждал свои незрячие глаза увидеть (какая тщетная душераздирающая попытка!). — Отвечайте мне! Говорите же! — властно приказал он.
— Принести вам еще воды, сэр? А то я наполовину ее расплескала, — сказала я.
— Да кто же это? Кто? Кто говорит?
— Лоцман меня знает, Мэри и Джон знают, что я здесь. Я только что пришла.
— Боже Великий! Какой обман чувств играет со мной? Какое сладкое безумие охватило меня?
— Никакого обмана чувств, никакого безумия. Ваш ум слишком могуч, чтобы поддаться обману, и слишком здоров, чтобы уступить безумию.
— Но где та, что говорит? Или это бестелесный голос? Да, увидеть я не могу, но я должен прикоснуться, иначе у меня разорвется сердце и разрушится мозг! Кем бы, чем бы ты ни была, дай коснуться себя, или я умру!
Он протянул руку, я перехватила ее и сжала в моих обеих.
— Ее пальцы! — вскричал он. — Ее нежные тонкие пальчики! А раз так, то здесь и она сама.
Сильная рука вырвалась из плена, схватила меня за локоть, за плечо, обвила мне шею, талию и привлекла к его груди.
— Это Джейн? Кто… что это? Ее фигура, ее рост…
— И ее голос, — добавила я. — Она вся здесь. Как и ее сердце. Бог да благословит вас, сэр! Я так рада снова быть с вами!
— Джейн Эйр! Джейн Эйр! — Вот все, что он сказал.
— Мой любимый патрон, — ответила я. — Да, я Джейн Эйр. Я нашла вас, я вернулась к вам.
— Поистине? Во плоти? Моя живая Джейн?
— Вы прикасаетесь ко мне, сэр, вы обнимаете меня — и очень крепко. Я ведь не холодна, как труп, не бесплотна, как воздух?
— Моя живая любовь! Да, это ее плечи, ее лицо, но я не могу быть так вознагражден за все мои горести! Это сон, как те, что я вижу по ночам, когда вновь прижимал ее к сердцу — вот так. И целовал — вот так, и чувствовал, что она любит меня, и верил, что она больше никогда со мной не расстанется!
— И не расстанусь, сэр. С этого дня я всегда буду с вами.
— Всегда со мной? Но вот я проснусь, как просыпался всегда, и слова эти обернутся горькой насмешкой! Сколько раз я оставался брошенным на волю отчаяния! Моя жизнь была все такой же темной, одинокой, безнадежной, моя душа изнывала от жажды, но ей было не дано испить, мое сердце терзал голод, и ничто его не утоляло. Милая, нежная, сонная греза, льнущая ко мне сейчас, ты тоже улетишь, подобно всем твоим сестрам до тебя, но прежде поцелуй меня, обними меня, Джейн.
— Вот, сэр! И вот!
Я прижала губы к его прежде таким сверкающим, а теперь таким неподвижным глазам, откинула волосы с его лба и поцеловала этот лоб.
Мистер Рочестер словно очнулся, поверил, что все это — наяву.
— Это ты? Правда, Джейн? Значит, ты вернулась ко мне?
— Да.
— И не лежишь мертвой в канаве или на дне какой-нибудь речки? И не влачишь свои дни всеми отверженная, тоскуя среди чужих людей?
— Нет, сэр. Я теперь независимая женщина.
— Независимая? Как так, Джейн?
— Мой дядя, живший на Мадейре, скончался и оставил мне пять тысяч фунтов.
— А, деньги! Значит, это явь! Подобное мне никогда бы не пригрезилось. А к тому же этот ее особый голосок, не просто нежный, но полный веселого
