Выслушав это известие, Радж глубоко задумался.
— Там, где сейчас находится ваш муж, миссис Рочестер, — сказал наконец он после долгого молчания, — не место женщине… такой, как вы… Я не понимаю, как мистеру Рочестеру могла прийти в голову такая мысль…
Однако другого выхода у нас не было. В письме не излагались причины, из которых вытекало решение. И через неделю мы отправились в путь.
В течение десяти дней пятеро замкнутых, молчаливых индусов сопровождали меня. Этими людьми руководил Радж. Путешествие наше укладывалось на своеобразной карте индусов в несколько линий, в которых я не понимала ничего. Какими-то сложными знаками помечались стоянки, опасные места, ущелья. От периферии карты они стягивались, кружась, к некоему центру.
День и ночь двигались мы в знойных песках, переходили горные кручи, и моя душа, искавшая опору для себя в этом путешествии, затосковала, подойдя к мрачной черте.
День за днем мы глубже и глубже проникали в горы, у нескольких моих спутников началась лихорадка. У Раджа, волокущего на своей спине поочередно то одного, то другого из изможденных спутников, оказалась светлая и чистая душа, готовая на жертвы ради спасения ближних.
В тени больших лесов, по дубравам, пушистым и перистым от папоротников, вверх по голым склонам гор, скользким от сожженной солнцем травы, а затем вновь в прохладе лесов, неутомимо шагал Радж.
В сумерках, оглядываясь на гигантские хребты, оставленные позади, Радж намечал новые переходы, а иногда, задержавшись на вершине какого-нибудь перевала, со страстью протягивал руку к ослепительно белому солнцу.
На рассвете застывшая голубизна неба вспыхивала буйным пламенем, и мне иногда удавалось запечатлеть это чудо на бумаге.
Через несколько дней мне показалось, что мы сбились с дороги.
— Радж, — обратилась я к своему провожатому, — нельзя же все время идти только прямо… Мы могли бы, наверное, держаться какой-нибудь тропы или дороги…
Но Радж, как истинный индус, не мог не шагать напрямик по косогорам или крутым осыпям. Он объяснял мне, что человек, выросший в горах, как он, способен угадывать направление.
Таким образом, задыхаясь, мы должны были карабкаться в гору еще и еще, обходить по краю обрывы, спускаться лесом на дорогу.
Под холодным лунным светом мы поднялись на перевал, вышли на травянистые склоны и, пройдя через лес, снова попали на луга.
Я совершенно отчетливо почувствовала, что мы заблудились.
Радж, взойдя на новый холм, вдруг заметил, что какой-то рог у дальней горы чуть-чуть изменил очертания… И нам нужно было идти прямо…
В конце концов мы вступили в совершенно обособленный мир — обширную долину, где высокие холмы, казалось, были сложены просто из щебня, или отбросов с горных отрогов…
Дневной переход по этим местам совершенно измотал меня.
— Радж! — воскликнула я. — Мы с трудом огибали эту гору… И что же?.. Она оказалась лишь горкой… — голос мой сорвался.
Радж молчал.
Округлый луг, когда мы взбирались на него, оказывался просто складкой земли, за которой следовала другая такая же складка, третья…
— Наверное здесь обитают боги, — сказала я, подавленная тишиной и причудливыми тенями облаков, плывущих во все стороны и тающих после дождя. — Это не место для людей, Радж!
Радж присел на землю и пробормотал:
— Очень давно это было… Всевышнего спросили, вечен ли мир. На это он не дал ответа… Но я знаю, что это настоящие горы… И мы идем по верному пути…
Мы разбили палаточный лагерь, решив остановиться здесь на ночлег. Изнуренные долгой ходьбой и лихорадкой, некоторые из индусов не могли продолжать путь, и Радж решил просить помощи у Всевышнего. Ночью он зажег несколько костров. Окутав голову, сидел Радж у дымящегося костра. Из его глаз текли слезы, он ужасно потел, но с усердием подбрасывал в огонь ветки, чтобы тот не погас. Дым был единственным спасением от несметного количества насекомых. Время тянулось медленно. Где-то вверху раздавалось громкое: «ки-и-и!» Это был крик павлина. Издали слышалось глухое рычание…
Я слушала таинственные голоса.
От костра доносились стоны, вздохи индусов, бормотание.
Радж, глубоко вздохнув, сложил руки у лба и тихо запел:
Я есть обряд, я — жертвоприношение,возделанная предком целительная трава,трансцендентальное воспевание,Я — масло, и огонь, и подношение.Я — отец этой вселенной и мать,Я — опора и прародитель.Я — тот, кого познают, и тот, кто очищает,И слог Ом,Я также Риг, Сама и Яджур Веды…Я — цель, опора, хозяин, свидетель.Обитель, убежище и самый близкий друг.Я — творение и уничтожение,Основа всего, место покоя и вечного сна.Я даю тепло, и я удерживаю и посылаю дождь.Я — бессмертие,Я также — смерть.И дух и материяВо мне.Его простертая рука в крайнем утомлении не могла шевельнуться. И все же он приближался, приближался, несмотря ни на что, к божественной бездне неба.
Это была песня благостная и хрупкая, сильная и нежная, как слоновая кость. Мне казалось, что вместе с этим высоким смуглым индусом пели сами воздушные сферы…
Лиц остальных индусов я не видела, я слышала только один голос. Он стал звонким и властным, путеводной была его песня, открытой вечности, открытой покою, ибо лишь покой указывает путь. Лишь покой. Лишь единственный миг покоя открывается бесконечности, один-единственный миг жизни, простертый до целого, простертый до круга, я это понимаю только сейчас…
А тогда… тишина наступающей ночи затягивала светлым шелком купол неба.
Не в силах противостоять нахлынувшему чувству, я села ближе к огню и, вместе с поющим Раджем, стала читать едва слышно слова, которые знала наизусть… Слова, звучащие здесь, под бескрайним звездным небом, как песня, божественная песня любви и скорби. Это была седьмая глава от Матфея.
— И пошел дождь. И родились реки, и подули ветры и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне.
А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке.
И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот, и он упал, и было падение его великое.
И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению его.
Ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи.
Когда же сошел Он с горы, за Ним последовало множество народа…
В палаточном лагере все спали уже несколько часов, как вдруг раздался страшный концерт, доносившийся, по всей видимости, из долины.
Мягкое рычание сопровождалось мяуканьем, похожим на кошачье, но более звонким и громким. В ответ снова раздался рык, еще более приглушенный.
Наши буйволы протяжно замычали, сбиваясь в кучу.
— Ты слышишь эту дикую музыку, Радж? Что случилось? — закричала я.
— Это рычание, миссис Рочестер, в точности похоже на рычание тигра, — ответил Радж.
— Кажется, что крики несутся из долины?
— Да, это так.
— Как странно, — прошептала я.
— Благоразумнее будет посмотреть,
