Это было ужасно, тем более, что я чувствовала, как за мной гнался кто-то…
Я слышала торопливые шаги сзади и спереди, какой-то неясный шум, от которого никак не могла скрыться… Он иногда раздавался так близко, что я была вынуждена прятаться за какую-либо дверь.
Я ослабевала от страха и беспрерывного грохота, преследовавшего меня.
Но вдруг я увидела перед собой лестницу. Она как будто бы выводила в какой-то квадратный люк, я проскочила по ней вверх с ощущением нацеленного мне в спину удара… Будто ко мне со всех сторон кто-то спешил…
Затем я увидела себя сидящей возле окна… Открытое пространство дышало покоем.
Не имея иной возможности выбраться из темного коридора наружу, я попробовала сделать это через оконный проем.
Но едва я почувствовала себя свободной, как передо мной оказался плачущий мальчик лет семи… Он тер кулачками глаза и всхлипывал. С жалостью я нагнулась к нему, спросив:
— Мальчик, ты откуда? Тебя бросили? Как ты попал сюда?
Он всхлипывал, молчал, глядя исподлобья и ужасая меня своим положением.
Пусто было вокруг. Будто бы, кроме меня и этого ребенка, не было никого на целом свете…
Его худенькое тело дрожало, ноги были в грязи и босы.
При всем стремлении моем скрыться от нависшей надо мной невидимой, но ощущаемой сердцем опасности, я не могла бросить ребенка, тем более, что от испуга или усталости он кротко молчал, вздрагивая и ежась при каждом моем вопросе, как от угрозы…
Гладя его по голове и заглядывая в его полные слез глаза, я ничего не добилась. Он мог только плакать…
— Дружок, — сказала я, решаясь найти какой-нибудь дом и попросить, чтобы подобрали ребенка, — посиди здесь, я скоро приду и мы отыщем твою маму, хорошо?
Но, к удивлению, смуглый малыш крепко уцепился за мою руку и не выпускал ее. Было что-то в этом его усилии ничтожное и дикое. Он крепко зажмурился, когда я хотела освободить свою руку и не разомкнул пальчиков.
Его прекрасное загорелое личико было сведено напряжением.
— Малыш! — закричала я. — Отпусти меня! И я легонько оттолкнула его.
Не плача уже и также молча, обратив на меня прямой взгляд черных огромных глаз, он встал и, поеживаясь, пошел так быстро, что я, вздрогнув душой, проговорила:
— Кто ты? Кто?!
Ребенок хихикнул и, ускоряя шаги, скрылся. Но я еще смотрела некоторое время в том направлении с чувством страха, затем, опомнившись, побежала, что было сил, с единственным желанием — догнать.
Дыхание мое срывалось. Я останавливалась и взывала к Господу, чтобы он поддержал меня. Я бежала так быстро, как могла, бежала, словно спасение этого малыша могло стать моим собственным спасением.
Вдруг меня обогнала чья-то тень.
Это был мужчина, имени которого я никак не могла вспомнить… Я хотела пробежать дальше, но он окликнул меня по имени:
— Но ведь это ты, Джен! — сказал он. — Неужели ты меня не узнала… Какая ты измученная и бледная? Твоя золотистая кожа, что стало с ней?
Величайшая растерянность, но и величайшее спокойствие овладели мной. Я смотрела на это лицо, ставшее для меня таким близким и родным.
— Я спешила к тебе, Джон, — наконец, прошептала я. — Еще не поздно?
— Еще рано, — сказал он. — Светло, но еще ночь… Я много думал о наших отношениях… Знай, Джен, что я тебя люблю…
С остановившимся сердцем я выслушала его слова.
«Неужели это Джон? — думала я. — Нет, он не мог так сказать».
— Нет, ты не обманешь меня, — наконец сказала я. — Уйди прочь! Я найду Джона!
Я побежала еще быстрей, ноги мои торопились, почти не касались земли…
Стали мелькать узкие просветы меж деревьев, там я видела бегущего Джона, или это бежала я сама изо всех сил.
Спустя некоторое время, я увидела Джона у входа в огромную пещеру… Он стоял у подножья горы и к чему-то прислушивался.
Я тихо окликнула его. Но он знаком велел мне молчать. Я остановилась у входа в пещеру в нескольких шагах от него и, затаив дыхание, стала прислушиваться к доносящимся оттуда звукам…
По всей вероятности, это было логово какого-то хищника…
Через несколько минут раздался глухой рев, я с ужасом заметила, что у Джона в руках не было ружья.
— Джон! — закричала я. — Уходи отсюда!
Вдруг все затряслось и как бы бросилось вон. Кровь хлынула к моему лицу, раздался оглушительный треск, подобный выстрелу над ухом, затем крик…
— Джен! — крикнул кто-то из горной пещеры. Через несколько мгновений оттуда вышел человек в длинном халате, протягивая мне небольшой поднос, на котором лежало ружье.
Передо мной был мистер Рочестер.
Тогда, вырванная ударом и криком из воистину страшного состояния, моя память как бы укрепилась на краю обрыва… Чувства мои затрепетали.
Тем временем мистер Рочестер, несший ружье на подносе, очень медленно, шаг за шагом, приближался ко мне.
Внешность его была сильно изменена. Волосы, выстриженные ровным кругом, напоминали шапочку желудя. Острый нос, тонкие, упрямо сжатые губы, бесцветные глаза и клочки седых баков на розоватом лице, оканчивающемся выдающимся вперед подбородком, — все носило следы явного, только что совершенного преступления.
Приблизившись ко мне, он сказал:
— Возьми, Джен… Теперь я свободен.
Он протянул мне поднос с ружьем и засмеялся старческим смехом.
— Что ты сделал, Эдвард? — с ужасом прошептала я. — Где Джон?
— Я говорил тебе, Джен, что надо остеречься… Кажется, я говорил это… Но, прости меня, я не вполне помню, что еще я говорил… Мне кажется, что теперь я в глубоком обмороке… Но я свободен…
— Ты убил Джона?! — закричала я.
— Он устал, Джен… Он сам хотел этого, — сказал мистер Рочестер. — Я знаю, что такое — устать…
— Это шутка, — пробормотала я. — Скажи, что это шутка…
— Шутка, конечно.
Мистер Рочестер повернулся ко мне спиной и скрылся в глухой горной пещере…
Я была уверена, что умерла.
Но сознание с новой силой извлекало из глубины души смутные образы, потерявшиеся во времени.
— Папа! — вдруг прошептал чей-то голос.
— Кто сказал это? — спросила я.
— Это ты, Джен… Твой голос…
— Я снова стала маленькой?
— Да…
Я снова увидела то, что случилось со мной в раннем детстве, когда впечатления от пережитого связывались для меня простыми словами: «это уже было раньше…»
Так я чувствовала тогда…
Однажды вместе с миссис Рид и ее дочерьми мне пришлось ночевать в каком-то незнакомом доме, куда миссис Рид была приглашена в гости…
Именно в ту ночь произошли события, о которых я никому не рассказывала, но которые снова увидела теперь с поразительной четкостью.
Я снова слышала бой часов на Соборе (правда, не такой родной и близкий, как в детстве, и не такой пугающий и оглушительный, как в Ловудском приюте).
Было четыре часа ночи.
Я тогда поняла, что мне нестерпимо хочется в уборную. Я позвала няньку Бесси,
